Елена Клещенко – Настоящая фантастика 2014 (страница 75)
– Благодаря Антону?
Женщина кивнула.
– Благодаря связи с ним и его миром. Будь эта связь
– Майра, – юноше вдруг стало страшно, – это ведь просто легенда, да?
– Да, – она вздохнула, торопливо включила налобник, – а твоя улыбка – лишь побочный эффект от долгой болезни.
Эн вернулся домой поздно вечером. Магазинчик Майры таки успел утопать далеко от его домика – двухэтажного, в четыре квартиры, точной копии остальных домов Города. Пришлось ловить повозку с кобылицами, что юноша всегда делал, скрипя зубами и зажмурив глаза. Вид здоровенных полуголых теток с растрепанными волосами, безумными глазами и необычайно длинными пальцами на руках и ногах нагонял тоску. Чтобы не сказать хуже. Во снах про девушку и Антона не было никаких запряженных кобылиц, чтоб их! Да и не запряженных тоже. Были странные повозки на колесах, но они не выглядели так омерзительно. Трясясь по темным улочкам, Эн припомнил, как кто-то говорил, что кобылицы не принадлежат их миру. Миру Антона, судя по всему, – тоже.
Впрочем, сегодня он встретил повозку почти без брезгливости.
«Как бы ты себя повел, увидев на улице совершенно голого человека?» – спросила Майра. Кобылицы, вот, почти обнаженные – узенькие полосочки, прикрывающие грудь, и растрепанные набедренные повязки одеждой не назовешь. И чем не люди. Внешне, во всяком случае. А он – кто?
Сотни мерцающих мохнаток бились в стенки стеклянного колпака, тускло освещая улицу. Соседская девочка Нима сидела на балконе и задумчиво рассматривала Эна. То есть это смайл на ее лбу выглядел задумчиво, от лица самой малышки Энтон вздрогнул. Отсутствующий взгляд ребенка вызвал приступ тошноты. Впрочем, чего это он? В его мире все так выглядят. В его…
Пересилив себя, парень улыбнулся соседке. Девочка продолжала рассматривать его с сосредоточенным равнодушием. Эн вздохнул. Майра была права – шесть лет с Антоном не прошли даром. Он не деградировал за годы болезни, но и таким как
Эн еще раз покосился на Ниму. Заходить в подъезд перехотелось. Возникло вдруг желание прогуляться по темным безлюдным улицам. А лучше – вернуться в заповедник. Впрочем, соваться ночью в загадочный зеленый остров, наверное, не стоит, а вот просто пройтись… Эн свернул в первый попавшийся переулок. С огромным наслаждением топнул по одиноко блестевшей луже – так всегда делали люди из снов. Энтон никогда не понимал – зачем, но зрелище ему нравилось! Рядом что-то замерцало. Мохнатка! Вырвалась из-под колпака и радостно бросилась прочь, трепыхая пушистыми крылышками. По правилам надо поймать ее и посадить в ближайший светильник. Эн поймал. И какое-то время даже простоял перед сияющим колпаком с сотнями светящихся узниц. Задумывался ли кто-то из людей, каково это – ночами напролет биться в равнодушное стекло только ради того, чтобы некий полуночник не сбился с пути? Эн посадил беглянку в карман куртки, мохнатка, словно почуяв защиту, затихла. Или заснула.
Сам того не замечая, юноша вышел на Городскую площадь, лениво окинул взглядом снующие туда-сюда тени со смайликами. Несмотря на позднее время, народа на площади хватало. Эн сделал шаг и споткнулся о сидевшего на дороге старика. Тот, не обращая на него внимания, заиграл на гитаре. И Энтон понял, что не так. Их обходили люди. Старик играл на гитаре, самозабвенно пел и улыбался. По-настоящему. А прохожие смотрели на «корчи лица» и испуганно пробегали мимо.
– Ждут, пока я умру! – старик лукаво подмигнул Эну. – Уже который год ждут, а я все никак!
Парень приветливо улыбнулся, присел рядом с уличным музыкантом. Этот дед смеялся!
– У вас тоже есть близнец? – сам того не ожидая, выпалил Эн.
И мысленно надавал себе по губам: когда он научится думать, прежде чем болтать?
– Нет, – старик сухо хихикнул, – я одиночка!
Энтон удивленно моргнул. А затем расслабленно выдохнул. Ну да! Если существуют близнецы миров, то должны быть и одиночки. Это и есть «второй вид людей», о котором так и не договорила Майра.
– Да, я знаю, легенды… легенды твердят, что улыбки, то бишь эти… – дед скривился и, к некоторому замешательству Эна, повысил голос, – «преждевременные корчи» – происки слишком активного близнеца, но я тебе говорю: улыбка – она внутри каждого из нас! Раньше все могли улыбаться.
– Раньше?
– До этой гнилой дороги! – громогласно заключил старик.
– Э… Вы имеете в виду Дорогу Жизни?
– Да, ее! – дед сплюнул.
Эн скосил глаза на площадь и искренне понадеялся, что горожане не станут прислушиваться к разговору – неуважительное отношение к Хранителям и Дороге, мягко говоря, не приветствовалось.
Снова забренчала гитара. Энтон улыбнулся и закрыл глаза.
Этон сел на кровати. Фух! Очередной сон. Но какой же настоящий! Юноша прислушался. Тишина. Рано еще совсем. Родители спят. А вот от него господин дремушник, похоже, удрал безвозвратно. Ни в одном глазу! Эн покосился на мерцающую под потолком мохнатку. Хотелось выскочить из дома, найти уличного гитариста, расспросить о Хранителях. Но… Вчера он получил выволочку за позднюю прогулку:
«Мы думали, у тебя снова приступ случился!».
А потом еще одну – за страх перед Нимой:
«Такой прекрасный ребенок! В ее жилах – кровь самих Хранителей!».
Затем, к огромной радости Эна, проснулась сестра, и разговор был закончен.
Энтон отогнал видение. Вместо пригрезившейся жути попытался представить гитару и теплую ночь. Мохнатка плавно опустилась на плечо – предки верили, что приручившего ночного светильщика ждет счастье. Где-то он об этом слышал. Где? Какая разница! Юноша улыбнулся. И через минуту заснул. На этот раз – без кошмаров.
Гитариста он нашел в переулке у вчерашней лужи. Едва дождавшись утра, Эн выбежал из дома, благо родители возились с сестрой, а о ночной ссоре, кажется, позабыли. Рванул на площадь, пробежал по прилегающим улочкам и, уже отчаявшись, свернул в давешний переулок. Старик сидел на земле в обнимку с гитарой.
– Здесь твои следы, – пробормотал дед, не глядя на Эна.
– Да… я вчера… Что с вами?
– Ты вовремя, сынок. Я ужо боялся, не свидимся.
– Вам плохо? Слуги дремотные! Нужен лекарь! Я сейчас…
– Энтон! Вернись. Хочешь помочь, иди сюда.
Парень неохотно вернулся. Сел рядом.
– Но вы же…
– Послушай. Ты не носишь повязки, – ой, началось! – Я, как видишь, тоже. Когда-то их не носил никто. Но потом пришли эти… Они лишили нас права на улыбку, но душу, пусть и закостенелую, забрать им не под силу. Прощаясь с телом, душа смеется, плачет, сердится, отсюда и так называемые корчи. Но мне, слава дремотным, они не грозят.
– Расскажите о Хранителях!
– О! Они, треклятые, никогда не умели улыбаться. В них нет души. Уж не знаю, чем им так приглянулся наш Искаженный Городок…
– Искаженный?
– Так называли нас Другие. И после прихода треклятых стало ясно – были правы! – кашель, тяжелый, сухой. – Наш Городок считался украшением Миров. Когда-то двери в него были открыты, хоть и не каждый мог их увидеть, а далеко не каждый из видящих решался зайти. Но тот, кто все-таки заходил, находил здесь что-то для себя и оставлял что-то на память.
– Кобылиц? – брякнул Эн и рассерженно прикусил язык.
– Да, их тоже, – старик улыбнулся непонятно чему.
– Чаще приходили Другие – ближайшие наши соседи, но наведывались и выходцы из совершенно далеких миров. С каждым гостем Городок чуть искажался, играл новыми гранями. До прихода, – он сплюнул, – Хранителей менялся в лучшую сторону.
Дед помолчал, тяжело дыша.
– Они вошли обманом, вломились к нам со своей гнилой Дорогой, отгородили Городок от других миров, – снова кашель. – И тогда мой прадед взял гитару и стал петь людям. Мой дед – тоже пел. И отец. И я… А люди улыбались нам. Но только с каждым днем их становилось все меньше. Тех, кто помнит… понимает. Тех, кто смеется.
– Все меньше и меньше, – голос старика превратился в еле слышный шепот, обессилев, музыкант лег на землю, все еще сжимая гитару. – Но я утешал себя тем, что и этого могло не быть. Если б не я, не отец, не…
– Пойми одну вещь, юноша, – чтобы расслышать слова, Эну пришлось наклониться к лицу собеседника, – нас мало… но мы… помним!
Старик неподвижно лежал на земле, ветер шевелил седые волосы. Никаких «корчей», только добрая улыбка, застывшая на губах, и лучик солнца, блеснувший в серых, глядящих в вечность глазах.