Елена Клещенко – Млечный Путь. Номер 3, 2019 (страница 8)
Так что же, может возвращаться? Не так все просто. В Израиле он на свои прежние номенклатурные должности не нажимает. И о комсомольских повестях не сообщает. Наоборот. Вышла "Сага о Певзнерах" - роман-хроника о судьбах еврейской семьи в России, книга воспоминаний "Перелистывая годы", наконец, - в соавторстве с женой сборник документальных рассказов "Террор на пороге".
90 лет. Почему-то в связи с этим привязались две строчки стихотворения, некогда напечатанные Катаевым в "Юности":
Умер Анатолий Алексин 1 мая 2017 года.
Ну то, что из всех шахматистов я особенно выделял Василия Смыслова, был его болельщиком, - это объяснимо. Смыслов когда-то учился в нашей 545-й мужской школе, его помнил, например, немолодой наш учитель математики Исаак Львович Агранович. "Блестящим учеником Вася не был, - говорил он. Потом после некоторого раздумья: - Отличником он тоже не был, но в шахматы, - вздыхал, - играл, как бог". Поговаривали, что Исаак Львович и сам увлекался шахматами, но не слишком сильный в математике ученик его обыгрывал. Было от чего вздыхать, вспоминая...
А вот почему задолго то того, как удалось мне побывать на стадионе, слушавший только репортажи о футбольных матчах по репродуктору, я болел за ЦДКА, объяснить не возьмусь. Притягивало само название футбольного клуба, приятно было слышать, как произносит его комментатор Вадим Синявский, неизменно расшифровывая слово, когда объявлял составы команд: "Центральный Дом Красной Армии". Футбольные позывные по радио напоминали переливчатый звон колокольчиков, услышав их, я радостно настораживался и сердцем отзывался на знакомые модуляции волшебного голоса:
"Внимание! Говорит Москва! Наш микрофон установлен на московском стадионе "Динамо". Мы ведем репортаж о футбольном матче на первенство Советского Союза между командами..."
Я так привык к этому началу, что однажды ухо сразу же зафиксировало разницу: слово "матч" Синявский не произнес. Он сказал, что ведет репортаж о футбольном "состязании". Да и дальше в том же репортаже исчезли "голкипер", "бек", "хавбек", "форвард". Вадим Святославович Синявский, родившийся 10 августа 1906 года, и раньше мог сказать: "вратарь", "защитник", "полузащитник", "нападающий", но говорил и так и так - то называл вратаря "вратарем", то "голкипером". А уж "аут" или "корнер" произносил постоянно. Тем более - "пенальти", "пендаль", как мы называли его во дворе. А сейчас: "Ай-яй-яй! Судья показывает на одиннадцатиметровую отметку. Одиннадцатиметровый штрафной удар!"
Не стану утверждать, что сразу понял, в чем тут дело, но недоумение возникло тотчас: для чего Синявский отказывается от коротких энергичных слов, которые так уместны в темпе его стремительного репортажа? Кому не ясно, что означает "аут"? Ведь пока произнесет Синявский: "Мяч вышел за боковую линию", игрок уже успеет вбросить этот мяч! А кто не знает, что "корнер" - это угловой удар?
Но уяснил я себе, в чем дело, довольно быстро и никого ни о чем не расспрашивая. Отец выписывал то "Правду", то "Известия", я газету прочитывал, начиная с передовой. Сейчас сам этому удивляюсь: что меня тогда привлекало в безликих материалах? Однако в одной из заметок (то ли в передовой, то ли в подписанной автором, не помню) прочитал, что еще Ломоносов особо хвалил русский язык, который вобрал в себя все лучшее из языков мира (мне особенно запомнилось "великолепие гишпанского" из-за смешного созвучия с шампанским). Поэтому, писала газета, не следует засорять язык великого народа иностранными словами.
Значительно позже, читая "В круге первом", я удивлялся Солженицыну, который заставил своего Сологдина действовать в унисон с официозом тех лет, которые описаны в романе. Еще через какое-то время, прочитав другие солженицынские вещи, я этому удивляться перестал.
А тогда, после газетной статьи, понял я, почему вместо "матч" Синявский стал говорить "состязание". Когда я поделился своим открытием со старшим братом отца, он усмехнулся:
- "Футбол" - тоже не русское слово. Синявский должен говорить о состязании по игре ногой в мяч!
Старший брат отца относился ко мне с доверием. От него, а не от моего отца узнал я, что их отец, а мой дед, колхозный бухгалтер на Смоленщине, был арестован в 1937 году и получил от судившей его "тройки" 10 лет без права переписки. О том, что такой приговор означал смерть и что деда расстреляли через два месяца после ареста за шпионаж (кто мог завербовать его в глухой деревне, и какие ценные сведения он мог бы передавать оттуда?), нам сообщили уже после смерти Сталина. Но о том, что деду предъявили политическую 58-ю статью, дядя Миша сказал мне, мальчишке. И просил не обсуждать этого с отцом.
"Он верит, что наш отец был вредителем", - горько сказал о нем брат.
А здесь, слушая мои размышления о репортажах Синявского, дядя Миша спросил, ходил ли я в булочную и обратил ли внимание...
- Обратил, - радостно сказал я. - Французскую булку переименовали в городскую.
- А канадский хоккей в хоккей с шайбой, - сказал дядя Миша. И добавил: - Делай выводы!
Выводы я начал делать рано. К ним подтолкнул меня мой любимый Синявский, заменявший мне целый стадион. Впрочем, он, скончавшийся 3 июля 1972 года, не виноват, конечно, в этих языковых подменах. Не по его инициативе пошла гулять по стране ядовитая фраза: "Россия - родина слонов"!
О Зиновии Самойловиче (Зяме) Паперном, скончавшемся 22 августа 1996 года (родился 5 апреля 1919 года), известно многое.
Во-первых, что именно он автор крылатой фразы "Да здравствует все то, благодаря чему мы, несмотря ни на что".
Во-вторых, что он руководил в пятидесятых годах сатирическим ансамблем "Верстки и правки", и я застал в "Литературной газете" некоторых солисток этого ансамбля, которые очень серьезно (и потому - смешно) пародировали знаменитую песню, заменяя фамилию вождя фамилией известного сервильного критика:
Когда нас в бой пошлет товарищ Ста... (пауза, потом тихо) риков,
И первый критик в бой нас поведет!
В-третьих, что Зяма написал очень смешную пародию на кочетовский роман, за что его исключили из партии, а в Институте мировой литературы, где он тогда работал, нашли невозможным его пребывание в секторе современной литературы, который считался идеологическим, и перевели в сектор классической литературы, благодаря чему Зяма не писал больше книг о Маяковском и о Светлове, а писал о Чехове.
Но то, о чем я расскажу, известно меньше. Одно время Паперный дружил еще со времен общей работы в "Литературной газете" с критиком Владимиром Огневым. И вот у Огнева выходит книга. Кажется, в "Советском писателе", где перед этим вышла книга Паперного.
Огнев едет за авторскими экземплярами и приезжает смущенный и возмущенный.
- Посмотри, что мне дали, - протягивает книгу Паперному.
- Мою книгу? - удивляется Паперный, глядя на обложку. - Зачем?
- А ты посмотри.
Паперный открывает обложку, и на титульном листе читает: "Владимир Огнев". Дальше - название, издательство, год издания.
Паперный листает книгу: текст Огнева.
- И много тебе таких досталось? - спрашивает.
- Да целая пачка: двадцать штук, - отвечает расстроенный Огнев.
Зяма думает минуту, достает ручку и размашисто пишет на титуле: "Не горюй, Володя! Ты оказался в моей шкуре, как Тариэл в тигровой!".
Огнев повеселел: книга с таким автографом оказывалась раритетной.
Нынешняя "Литературная газета", возглавляемая Юрием Поляковым, любит подчеркивать, что она возрождает старые традиции, заложенные Чаковским, печатать всех литераторов, независимо от их направлений.
Но не получается это у Полякова. И не получится. Потому что смысл существования газеты Чаковского в условиях советского режима был совершенно определенным: мы были официозом секретариата союза писателей и международного отдела ЦК, то есть нас вынуждали печатать такие стихи, как софроновские, или статьи, одобряющие внешнюю политику брежневского руководства, восхищающиеся этой политикой. Зато остальные отделы работали, смело обращаясь к интеллигенции, бичуя советскую судебную систему, советский быт, высмеивая советских чиновников разного ранга. Да и наш отдел русской литературы не только служил секретариату, но постоянно получал от него зуботычины: не того похвалили, не о том положительно написали! Традицией газеты стало печатать рядом со стихами, допустим, Владимира Фирсова (был такой слабый стихотворец, любимец комсомольского руководства страны) стихи, скажем, Давида Самойлова; давать не просто рецензию на бездарное произведение, но два мнения - положительное и отрицательное, что вряд ли радовало работников секретариата, но ставило их в двусмысленное положение: чем возмущаться, ведь есть и положительное мнение!
А что сейчас у Полякова? Для чего он печатает, как говорится, и тех, и других, - графоманов рядом с людьми, отмеченными литературным даром? Чаковский действовал в совсем другой исторический период: свирепствовала цензура, свирепствовали так называемые инстанции. Он руководил газетой, учитывая это. А Поляков, который сейчас волен делать все, что хочет? Что у него выходит из попытки примирить, как сказал однажды Есенин, белую розу с черной жабой? Только искаженное представление о смысле существования литературы и о ее сущности.