Елена Клещенко – Млечный Путь. Номер 3, 2019 (страница 7)

Я полюбил этого человека, родившегося 22 июля 1907 года. Его не сломило более чем двухлетнее безденежье, устроенное ему властями, ошельмовавшими его за статью "Об искренности в литературе"! Я наблюдал, как он ведет себя с редакторами так и не вышедшей при его жизни книги. Категорически отказывался уступать! Присутствовал при его разговоре с Карповой - всесильным главным редактором "Советского писателя". "А ведь если мы не договоримся, - вкрадчиво сказала она ему, - ваша книга не выйдет". "На ваших условиях, - спокойно ответил Владимир Михайлович, - мы не договоримся никогда!" А как поразил нас с Гелазонией афоризм Померанцева - отзыв об одном знакомом: "Обыватель, не пожелавший стать гражданином". Речь шла о человеке, который за всю жизнь не обрел себе ни одного врага! Не обрел - значит прилежно обходил любые препятствия, старался понравиться всем, стать, как гоголевская дама, приятным во всех отношениях.

Я потом перечитал статью "Об искренности в литературе", Главное, что ему не прощали: он выступал против подмены литературного анализа произведения социально-политологическим. Кстати, сам Владимир Михайлович в той же статье выступил и превосходным критиком: показал, почему никакого отношения к литературе не имеют не только книги прочно забытого теперь С. Болдырева или изредка поминаемых С. Бабаевского, М. Бубеннова, но и роман Э. Казакевича "Весна на Одере". И наоборот: почему "Районные будни" В. Овечкина надолго останутся в литературе, несмотря на их злободневность. И все же на Померанцева набросились не только за его конкретные оценки. Его яростно атаковали тогдашние критики, не владевшие искусством литературного анализа (увы, и в сегодняшней критике с этим ненамного лучше!). "Нет, товарищ Померанцев, - восклицала, к примеру, Л. Скорино, - Ваши теоретические предпосылки не верны, а оценка явлений литературы, если говорить напрямик, узка и жеманна: у Вас получилась искаженная картина литературы, потому что Вы подошли к ней с идеалистических позиций..."

Сегодняшнему читателю мало о чем говорят эти "идеалистические позиции". А в то время это было очень серьезным политическим обвинением. Померанцева топтали. Называли "антисоветчиком", "клеветником". Его громили в "Правде" и в других официальных органах печати, проклинали на состоявшемся в 1954 году Втором съезде советских писателей, призывали исключить из Союза.

Из Союза писателей его не исключили, но без куска хлеба оставили. Перекрыли любую возможность печататься. Попробовал Владимир Михайлович, юрист по специальности, устроиться куда-нибудь юрисконсультом, но его слава бежала впереди него. Никто брать на работу опального писателя не желал.

Владимир Михайлович не очень любил вспоминать то голодное для их семьи время, когда его жена Зинаида Михайловна, добрейший человек, с золотыми руками, вынуждена была шить очень красивые фартуки и продавать их с помощью знакомых. Но кое-что из его воспоминаний о тех годах перепадало мне и Пете Гелазонии.

В командировку по российской глубинке его никто не посылал. Поехал сам. Жил у родственников, ездил по колхозам, встретил одного очень толкового председателя, о котором написал небольшую книжку.

Но кто ее издаст? Хлопотали боевые товарищи Владимира Михайловича, майора, великолепно владевшего немецким, и потому служившего во фронтовом агитпропе, забрасывавшем противника листовками и карикатурами. Хлопотали за Померанцева и его сослуживцы по послевоенной Германии - демобилизовали Владимира Михайловича только через несколько лет после окончания войны. Словом, кто-то вышел на Николая Грибачева, который работал тогда у Фурцевой, первого секретаря Московского горкома партии, советником по культуре.

Грибачев позвонил в издательство "Знание", обычно выпускавшее небольшие книжечки многотысячными тиражами. Но книжку Померанцева решено было выпустить тиражом в одну тысячу.

Разумеется, Владимир Михайлович был рад и этому: во-первых, хоть небольшие, но деньги, а во-вторых, выход книжки автоматически сигналил другим редакторам: с публикаций этого автора запрет снят.

Словом, все уже было готово. Пришли "чистые листы" книги, которые, как водится, послали в цензуру (Главлит), откуда прислали какие-то замечания. Их было немного, но все-таки они были.

Ознакомившись с ними, Владимир Михайлович категорически отказался их учитывать.

- Что-то серьезное? - спрашивали мы с Петей.

- В них не было никакого смысла, - ответил Владимир Михайлович, - чрезмерная перестраховка.

- И что дальше? - интересовались мы.

- А дальше - вот, - и Владимир Михайлович клал на стол самодельно переплетенную книжечку. - Я переплел верстку, - объяснял он. - Книжку не пропустили и не выпустили.

Мы ахали: но как же так? Неужто нельзя было прийти к какому-либо разумному компромиссу?

- Есть вещи, - строго сказал Владимир Михайлович, - по которым никакой разумный компромисс невозможен. Точнее, он неразумен. Потому что без самоуважения жить на свете становится невыносимо.

Владимиру Михайловичу его принципиальность обошлась дорого. Три инфаркта, причем третий через неделю после второго, убили его 26 марта 1971 года. В 63 года.

Я впитывал его уроки. Насколько впитал, не мне судить. Но что интеллигент органически не способен воспринять уроки бессовестности, сервильности, желания холить собственные амбиции, знаю точно.

В одной из книг моего старшего товарища Бенедикта Сарнова воспроизведен один из секретарей Союза писателей РСФСР. Он не зол, не чванлив не свиреп. Держится на людях вежливо. Даже, быть может, говоря с вами, слегка заискивает. Но это вам может только показаться. Во всяком случае, голос на вас никогда не повысит. И вашу просьбу, если это в его компетенции, исполнит охотно.

Сарнов встретил его незадолго до обрушения союзов. "Я хочу умереть при них, - сказал Бену секретарь, показывая на президиум. - Понимаешь? Я хочу умереть при них.

- А чего вы, Бен, его не назвали? - удивился я.

- Ну, - сказал Бен, - не хотелось его подводить. Ведь он тогда еще не уехал.

- Хотел бы я посмотреть, с кем бы он остался! - усмехнулся я. - Вон даже Суровцев и Верченко не пошли в этот поганый союз.

- Ну, этим легче, - сказал Бен. - Они не евреи.

Да, Анатолий Георгиевич Алексин, всю свою жизнь поставивший на Михалкова, бывший при нем, как шестерка при пахане, - и денщиком, и заботливой нянькой, и весьма толковым делопроизводителем, недаром держался за Сергея Владимировича обеими руками. Вся его сытая номенклатурная секретарская жизнь держалась на этой связи. Надорви он ее, и Алексин полетит в пропасть, как сказочный герой, согласившийся прилечь на диван коварной бабы-яги.

Как же выпутался Алексин? Он придумал беспроигрышную ситуацию.

У него якобы обнаружили рак. В России, как известно, такие операции бесполезны. Зато можно попробовать сделать в Израиле.

То есть он не собрался перебраться на историческую родину. Нет, он едет ровно настолько, насколько это потребуется врачам. И, разумеется, сразу же вернется. Читатели-то его остаются здесь. Он, родившийся в России 3 августа 1924 года, это хорошо понимает.

Он уехал в Израиль в 1993 году. Больше двадцати лет назад. В 2013-м они с женой переехали в Люксембург. Воссоединились с дочерью.

Что ж, молодец. Нашел выход из патовой ситуации. А ведь работал в михалковском секретариате РСФСР 19 лет (1970-1988). Да до этого у того же Михалкова 5 лет в московском секретариате Союза (1965-1970). И там и там возглавлял секцию детской и юношеской литературы. А еще задолго до этого - в 1955-м был приглашен Валентином Катаевым в редколлегию журнала "Юность". Конечно, совсем не обязательно, что и тут сыграла свою роль связь с Михалковым. Но она, несомненно, была установлена. А иначе, почему бы Алексин стал самым активным автором "Юности", печатался в ней каждый год? Он же не Гладилин и не Аксенов - не автор так называемой "молодежной повести", на которую клюнули подписчики. Нет, его рассказы и повести правильны, как проверенный диктант. Такие же произведения печатает в "Юности" и Агния Кузнецова "Жизнь зовет" (1957), "Честное комсомольское" (1958), "Много на земле дорог" (1961), "Мы из Коршуна" (1966), "Ночевала тучка золотая" (1970).

Мог бы, наверное, хитрый прожженный лис Валентин Катаев оставить в авторах одну только Агнию Кузнецову, которую не печатать было уж никак нельзя: ведь этим псевдонимом прикрылась Агния Александровна Маркова, жена всемогущего первого секретаря Союза писателей СССР. Но для чего ему было бы отказываться от авторства Алексина? С первой же повести "Записки Эльвиры", которую опубликовал в 6 номере журнала 1956 года, Катаев получает дивиденды не в виде увеличения подписки, а в виде того, что для него куда важнее, - поддержки печати: "Литературная газета" отзывается статьей "Обличение мещанства", Лев Абрамович Кассиль выступает с большой статьей в "Советской культуре "Мамина дочка встает на ноги...". Да и через три года на экраны страны выйдет фильм "Я к вам пишу" по мотивам все той же повести Алексина.

К тому же Валентин Петрович наверняка понимал, что член редколлегии журнала "Юность" Анатолий Алексин наверняка укрепляет связи с Агнией Кузнецовой. Понимал и даже помогал плести кокон, который упеленывал детскую и юношескую литературу. Что ж, групповщина, групповая порука всегда была свойственна советской литературе. Попав в группу Михалкова, Алексин сделал все, чтобы отхватить полагающиеся ему презенты. Так стал он членом-корреспондентом Академии педагогических наук. Получил Госпремию СССР и России. И, кстати, международные премии в тех фондах, которые были связаны с советскими писателями. Награжден орденом Ленина и двумя Трудового Красного Знамени. Внесен в Почетный список Г.Х. Андерсена. И даже туда в Израиль передали ему медаль Пушкина, которой наградил его президент Путин.