Елена Клещенко – Мир без Стругацких (страница 40)
Где-то в промежутках помещались тошнота, ночные кошмары, тоска и бесконечные пинки в животе. Ей было совсем не до этого юного охотника, чья смерть, оказывается, была примётана красной нитью к её собственной жизни. Ольга представила, как где-то в другом небольшом чукотском посёлке вот так же за чаем кто-то вскользь упоминает о смерти её Айвэ. Так всегда случается с мертвецами: от них остаются только обрывки разговоров, чьи-то неверные воспоминания, а если повезёт – фотографии. Какого кадавра можно собрать из таких материалов? Мальчик из рассказа москвича получился вполне живым, Ольга легко представила его и, кажется, даже расслышала его голос в песне пурги. Сможет ли она вот так же ловко составить портрет Айвэ для их сына?
– Есть у вас история про кита?
Айвэ приводил её на берег, и они смотрели на кита. Ольга совсем не умела его видеть, но Айвэ указывал ей, куда смотреть и как разглядеть. Велел слушать: киты поют. Ольга честно слушала, а он обнимал её и говорил, что слушать надо вовсе не ушами, а сердцем.
Теперь Ольге казалось, что сердца у неё не осталось. Над тем местом, где билось крошечное сердце её мальчика, зияла холодная пустота.
Айвэ взялся из ниоткуда, пришёл однажды к ней в вечернюю школу, сказал: услышал твой голос, зашёл посмотреть. С тех пор приходил почти каждый вечер, ничего не просил, не ухаживал, не заигрывал. Ольга и сама не понимала, как так вышло, что он стал самым важным для неё человеком.
Как так вышло, что, уходя, Айвэ забрал с собой и её жизнь? Ольга чувствовала себя тенью, которой не было места ни в одном из привычных миров.
Ясно было, что нельзя оставаться в Кытооркэне, но и родной Ташлинск казался чужим и плоским. Ольга как будто застряла между двумя мирами, верхним и нижним, и оба её отторгли. Иногда она, как глупо себя при этом ни чувствовала, спрашивала у мальчика в животе: куда?
– Есть у вас история про кита?
Иногда она слушала, как учил её Айвэ. Не ушами, но сердцем, пусть от него и остались только ошмётки. И когда она слушала так, ей казалось, она слышит своего мальчика. Он пел, как поют киты.
Пела сейчас и чукотская старуха, Навэтын. Её шёпот вплетался в стон варгана, смешивался с ним, подчинял себе. Исчезли и люди, и метеостанция, и ожидание, и вопросы. Осталась только пурга и голос великой матери белых китов, который звал: пойдём со мной.
Ръэвав: остров-кит
Умилык вышел на крыльцо, чтобы разглядеть хвост снежного кита, уплывающего во тьму.
Тишина после пурги – особое время и состояние души. Как будто останавливается, замирает весь мир. И прислушивается: как теперь? Устоял ли? Цел? На месте ли полюса?
Тишина после пурги такая пронзительная, что кажется, будто можно расслышать мысли и чаяния всех существ поблизости. Всех эта тишина вяжет в единую сеть. Умилык слушал звёзды: они радовались возвращению снежного кита; слушал, как успокаивается под ледяным припаем море; кажется, было слышно даже, как в далёком Певеке готовится к вылету вертолёт.
Умилык слышал мысли Борисова, который вышел на крыльцо следом за ним. Борисов был печален, как бывает печален охотник после неудачной охоты.
Вышел Кшиштоф, и по его шагу, по движению воздуха рядом с ним Умилык понял вдруг, что музыкант увлечён открывшейся ему красотой. Кшиштоф уже убрал варган, но мелодия по-прежнему звучала в его мыслях.
Умилык задумался: надо ли рассказать польскому человеку, что видел, как его брат разговаривает с морем в последний день своей жизни? Видел, как тот садится в вельбот, чтобы отправиться навстречу киту. Видел, как рождается на горизонте буря. Рассказать, что до сих пор не знает, следовало ли его остановить.
Вместо этого он сказал:
– Знаете, впервые за тридцать лет я стал свидетелем такого долгого рассказа от старой Навэтын. Ничего себе история, да?
– Навэтын? – рассеянно спросил Борисов. Ясно было, что мыслями он уже в Певеке, в Магадане, в Москве.
Умилык оглянулся на Кшиштофа, но тот только вскинул брови, как бы поддерживая вопрос Борисова.
– Вертолёт вот-вот прилетит, – сказал Умилык, чтобы сменить тему. Образ Навэтын в его голове сделался тусклым и нечётким, как случается, когда давно не встречаешь знакомого человека.
– Послушайте, – неожиданно встревожился москвич. – Мне сказали, с нами полетит ещё один пассажир – учительница из Кытооркэна. Мы же не станем её ждать, раз она не удосужилась прибыть заранее?
Умилык покачал головой. Ещё мгновение он вслушивался в шорох удаляющихся шагов – почти неслышных шагов старой женщины и женщины молодой. А потом посмотрел на мглистое небо, ловя лицом заблудившиеся после пурги снежинки – последний привет от снежного кита.
Сергей Кузнецов
Александр Галич (имя при рождении Александр Аронович Гинзбург) родился 19 октября 1918 года в Екатеринославе (сейчас Днепр) в еврейской семье. Отец, Арон Самойлович Гинзбург (1894–?), был экономистом; мать, Фейга (Фанни, Фаина) Борисовна Векслер (1896–?), работала администратором в консерватории. Дед был педиатром; дядя – литературовед Лев Самойлович Гинзбург (1879–1933). Младший брат – кинооператор Валерий Гинзбург.
В 1920 году семья Галича переехала в Севастополь, а в 1923 году – в Москву, где они поселились в доме Дмитрия Веневитинова в Кривоколенном переулке. В этом доме когда-то Александр Пушкин впервые читал свою трагедию «Борис Годунов». В Москве Галич окончил школу.
Первая публикация – стихотворение «Мир в рупоре» (Пионерская правда, 23 мая 1932, за подписью Александр Гинзбург).
После девятого класса Галич почти одновременно поступил в Литературный институт и в Оперно-драматическую студию Станиславского, ставшую последним курсом Станиславского, который он не успел выпустить. Литературный институт Галич вскоре бросил, а через три года оставил и Оперно-драматическую студию. Он перешёл в Театр-студию Алексея Арбузова и Валентина Плучека. В феврале 1940 года студия дебютировала спектаклем «Город на заре» с коллективным авторством. Одним из авторов пьесы стал Галич. Это был его дебют в драматургии.
Когда началась война, Галича призвали в армию. Но медицинская комиссия обнаружила у него врождённый порок сердца и освободила от службы. Галич устроился в геологоразведочную партию и отправился на юг. На юге в городе Грозном он попал в местный драматический театр, в котором и работал до декабря 1941 года. Отсюда Галич уехал в Ташкент, где Арбузов начал формировать театральную группу из своих бывших студийцев.
В ранний период своего творчества Галич написал несколько пьес для театра и сценариев. Пьеса «Матросская тишина» писалась в 1945–1957 годах. Уже написанную пьесу он предлагал различным театрам, но безуспешно. Пьесу взяла «Студия молодых актёров», которая впоследствии стала театром «Современник». Но после генеральной репетиции в январе 1958 года пьеса была снята по цензурным соображениям. Автору заявили, что он искажённо представляет роль евреев в Великой Отечественной войне.
В 1962 году в поезде Москва – Ленинград Александр Галич пишет свой первый фантастический рассказ «Леночка». Уже в нём можно заметить особенности, характерные для Галича, прежде всего – сочетание традиций фантастического рассказа XIX века (Гоголь, Гофман) и современной, иногда острополитической тематики. За «Леночкой» следуют другие рассказы, однако, несмотря на достаточно высокое положение Галича в советской иерархии, его фантастические произведения фактически не публикуются или подвергаются жёсткой цензуре. Вместе с тем они получают большое распространение в самиздате, особенно среди молодёжи. В конце 1960-х Галич пишет «Балладу о вечном огне» – свою самую известную книгу, знаменующую его окончательный разрыв с официальной советской литературой. После выхода «Баллады…» в западногерманском издательстве «Посев» Галича исключили из Союза писателей, и в 1975 году он был вынужден покинуть СССР.
Повесть «Право на отдых» была написана незадолго до отъезда. Сам Галич рассказывал, что источником вдохновения послужила «Баллада о вреде случайных связей» – песня братьев Стругацких, двух известных советских бардов, с которыми Галич был знаком ещё с начала 1960-х. В песне рассказывается история вернувшегося с войны лейтенанта, который проводит ночь с красавицей Норой и утром узнаёт, что его любовница – не просто соблазнительная женщина, а королева столичных клопов. В повести также нетрудно увидеть влияние «лагерной прозы» (прежде всего произведений Александра Солженицына) и модернистской поэтики (внимание к снам героя, использование приёма «рассказ в рассказе» и т. д.). Некоторые исследователи называют текст автобиографичным, в фантастической форме показывающим превращение Галича из преуспевающего советского писателя в изгнанного отовсюду антисоветчика.
Несмотря на то что книги Галича были опубликованы в СССР только в период перестройки, он оказал сильное влияние на фантастов следующего поколения. Его влияние, в частности, признают такие звезды современной российской фантастики, как Виктор Пелевин и Владимир Сорокин.
Александр Галич. Право на отдых
Семён Львович Углич, известный прозаик и драматург, автор множества пьес, идущих едва ли не во всех театрах Советского Союза, член президиума Союза писателей СССР, лауреат премии Ленинского комсомола, замредактора одного из ведущих литературных журналов, известного своей лёгкой почвеннической фрондой, официально порицаемой, но, по слухам, негласно одобряемой на самом верху… Так вот, Семён Львович поднял, словно чокаясь с невидимым собеседником, стопку армянского коньяку и не спеша вдохнул его аромат. Уже в который раз он удивился: откуда люди взяли, что коньяк пахнет клопами? Ни клопами, ни другими кровососущими насекомыми коньяк не пах, и Семён Львович (для друзей просто Сёма, для жены – Сёмушка, а для Марины – Сэм) резко опрокинул рюмку, словно это был не коньяк, а водка или даже чистый спирт.