Елена Клещенко – Мир без Стругацких (страница 24)

– Ну здравствуй, Алексей, – сказала Мелия. – Вот я вас и поймала.

И, повернувшись к Людмиле:

– Привет.

Странно прозвучало это словечко в зелёном сумраке, будто эхо (откуда здесь эхо?) повторило: salve.

Прежде чем Щелканов успел сказать хоть слово, они встали друг перед другом: Мелия – босая, в белой тунике, с узлом золотых волос на темени, Людмила в клетчатой юбке и вязаной кофте. Мелия протянула ей обе руки, в пальцах она держала невесомую кисть – крылатки ясеня. Людмила почему-то снова ойкнула, будто укололась шипом, и стала садиться на землю. Щелканов сунулся подхватить её и увидел, что подушечка указательного пальца её стала алой.

– Ты что творишь?!

– Ш-ш, – сказала дриада. Села на корточки рядом с Людмилой, схватилась за жёлтую брошку у ворота кофты. Даймоны собрались вокруг, боярышник крысиными лапками гладил волосы Людмилы, пижма вспрыгнула ей на руку, понюхала кровь, жалостно заломив бровки. Мелия потянула брошку, нажала, охнула и повалилась на локоть. Потом легла рядом с ней и глаза закрыла. И начала таять.

Щелканов похлопал себя по карманам – как есть ничего. Вот дурак, собирался же хоть пенсне переделать в очки и носить с собой. Кое-что было у него в стеклодувной, но страшно было оставить Людмилу на земле. Дриада тем временем истончалась, уходила в землю, как снежная горка по весне. Мелюзга разлетелась и разбрелась, будто отняли магнит от листа с железными опилками. Людмила открыла глаза. Зелёные, но человечески-зелёные, с коричневым отливом, не цвета весеннего листа. И раньше были зелёные? Он не помнил.

– Вам лучше?

Она кивнула.

– Это давление, наверное. Давайте встанем и пойдём в медпункт.

Людмила помотала головой. Волосы у неё выбились из причёски.

– Пойдёмте отсюда, – сказала шёпотом.

Теперь он взял её под руку. Ах дурак, вот дурак, забыл про Мелию. И может быть, Людмила не ела сегодня. Только бы выйти отсюда, а там посидим на скамеечке, сходим в кафе. Владимир Сергеевич будет ругаться, не беда, потом отработаю.

Секретный выход с территории вёл мимо гаражей во двор, окружённый жилыми домами. Во дворе стояли кружком четыре девочки. Портфели лежали тут же, на асфальте.

– Дура ты! – вскрикнула светлая. – С Машки в прошлый раз начинали, теперь с меня!

– Ладно, Ирка, не психуй, – сказала тёмная толстенькая. – Давай я: эни-бени-рики-таки, буль-буль-буль караки-шмаки, эус-беус-краснодеус бац!

Щелканов сразу и не понял, кто это расхохотался у него над ухом, будто рухнула стеклянная гора и покатились, не удержишь, трубки-заготовки.

– Подруженьки! Не так поёте!

Девчонки – класс пятый – уставились на хохочущую Людмилу.

– Чего мы не так поём, тётя? – спросила белобрысая. Одна коса у неё была бубликом, на другой бант развязался, и она свисала за спину.

– Слова не те!

– У нас все так считаются, – сказала тёмненькая.

– Психичка какая-то. Пошли, девчонки.

Стайка побежала за песочницу. А Людмила вскинула руки к небу и звонко прокричала – проорала – во весь двор, так что вздрогнули и отозвались эхом окрестные дома, будто серванты с посудой от топота ног:

– Дэус! Дэус! Крассус дэус! Бахус!

Крутнулась на каблуке, едва не упала, взмахом рук удержала себя на ногах. Метнулась к Щелканову, звонко расцеловала его в обе щеки и убежала в проход между домами, к бурно текущей улице.

А Щелканов стоял, слушал мнения местных старушек о шуме и неприличном поведении и думал, что теперь выйдет из его промаха.

По стихотворениям романтических поэтов может создаться впечатление, что дриады – нежные и робкие создания, только и знают, что стыдливо укрываться, лить слёзы и падать в обморок, как воспитанницы институтов благородных девиц. Впечатление неверное. Девы, живущие в лесу, среди вольных пастухов и фавнов, среди буйных бесшабашных народов, чьих потомков москвичи видят в фильмах с Марчелло Мастроянни и Софи Лорен. Не робкие и уж подавно не слабые. Дерево может спасти и убить, дерево корнями ворочает камни и выпивает болота. И он только что выпустил в город дух дерева, желающий праздников, песен и танцев.

С другой стороны – такое ли ещё видала Москва?

Людмила вошла в квартиру на Володарского иным, уверенным шагом. Вроде бы тихим, а и твёрдым. Нина потом говорила, что сразу заметила в сестре перемены, как только та, стерва этакая, получила работу в институте, так и загордилась, и совесть потеряла, и родственные чувства. Начнёшь с ней говорить – слушает и улыбается. Всё время улыбается, и лицо стало другое. То ли старше, то ли моложе, то ли причесалась по-другому. И стоять иначе стала, пяточка к пяточке, и руки держать – как на сцене представляется. Улыбается как дурочка, сядет у окна, протянет палец к африканской фиалке, будто канарейку на пальце держит, и что-то нашёптывает.

Поговорили с Максимом, постановили призвать её к порядку, потому что сколько же можно. Максим сначала согласился, а на следующий день только буркнул: «Твоя сестра, сама с ней разбирайся», и всё морщился, будто что-то у него болит, а что – не говорит. Нина попыталась разобраться – услышала, что за ней, Ниной, долг сестре за пятилетнюю половину квартплаты. Сначала Нина обалдела от такой наглости. Потом попыталась горлом взять, стала вещи её кидать в прихожую – а дорогая сестричка возьми и пообещай рассказать Максиму и про Петра, и даже про Эдика, который вообще до Максима был. Шпионила, значит, за сестрой. Нина при ней никого домой не приводила, а она всё знала. Да ещё в таких интимных подробностях, будто где-то в это время пряталась.

Конечно, Нина этого бы так не оставила. Но весной Людмила сама съехала. Мужики этой зимой вокруг неё так и вились, но она только хи-хи да ха-ха, пока не встретила в пельменной молодого специалиста в пыжиковой шапке, работника зелёного строительства. Озеленителя то есть. Они расписались, а потом он в своём управлении озеленения оказался каким-то чином. Везёт же некоторым, не будем говорить кому.

А Щелканов взял за правило несколько раз в неделю наведываться к ясеню на прогалине. Ясень как-то сразу пожелтел, опередил всех соседей и начал ронять семиглазые листья, торопясь уснуть. Упрятать тепло под жёсткой корой, сбросить листья, больше не видеть света до весны, спать и спать.

На ветвях ясеня сидели голуби. Московский голубь, потомок скалистых голубей, не ворона, на шаткую ветку садится неохотно, предпочитает крыши и карнизы, а тут вот повадились. А в развилке ветвей, там, где всегда солнечное пятно, грелась молодая пёстрая кошка. Сколько раз Щелканов приходил, столько раз её видел. Он надеялся, что зимой кошка уйдёт к столовой.

Владимир Березин

Будущий писатель Фазиль Искандер родился 6 марта 1929 года в Сухуме. Его отец, по национальности перс, довольно зажиточный человек, при новой власти обеднел, но всё равно в 1938 году был депортирован из СССР. Маленький Фазиль воспитывался родственниками матери в абхазском селе Чегем. Окончив школу с золотой медалью, он уехал в Москву, где в конце концов окончил в 1954 году Литературный институт им. А.М. Горького. Работал журналистом, а затем редактором. В 1957 году опубликовал в сухумском издательстве первую книгу стихов, печатался в журнале «Юность», но известность получил после публикации повести «Созвездие Зубробизона» (1966) в журнале «Новый мир». В этой повести рассказывается о памятных в то время попытках советского руководства реформировать сельское хозяйство. В частности, в горах Абхазии выпускают стадо зубробизонов, которое вместо того, чтобы приносить народному хозяйству шерсть и мясо, ускользает от человека и сливается с природой. Рождённые от смешанных браков с абхазскими лешими и русалками существа превращаются в фавнов и наполняют леса вокруг Чегема звуками самодельных флейт и греческими песнями. Произведение было воспринято как сатирическое и благодаря этому случайно миновало цензурные рогатки.

Этого нельзя сказать о повести «Сухорукий», посвящённой проклятию, наложенному на Сталина одним абхазским жрецом в то время, когда Иосиф Джугашвили был успешным экспроприатором и с помощью ружья и револьвера пополнял партийную кассу. Повесть была написана в стол, но потом вышла в издательстве Ann Arbor в Мичигане (США). Роман «Трудно быть с богом» написан в жанре альтернативной истории, где судьбы мира решаются близ всё того же села Чегем. Сквозной герой этих книг, живущий вечно абхаз Серго, войдя в дупло орехового дерева, оказывается в прошлом и пытается предотвратить множество катаклизмов минувшего века, но видит, что это приводит лишь к большей крови и страданиям. Повесть «Дары Мельхиора» посвящена мистической истории высылки понтийских греков из Абхазии в 1949 году, в ходе которой они попадают не в Северный Казахстан, а в Древнюю Грецию.

Но большая часть книг писателя проникнута мягким юмором, восхищением перед красотой кавказской природы и добродушием жителей его родных мест. Многие его герои имеют реальных прототипов. В общем персонаже этих книг, дяде Серго, как пишет немецкий литературовед Вольфганг Казак в своём «Лексиконе русской литературы XX века», узнаются отчётливые черты самого автора.

Известен также как автор остроумных афоризмов, многие из которых вошли в обыденную речь, утратив имя своего создателя.

Фантастические рассказы и повести Фазиля Искандера далеки от классических представлений о фантастике с космическими путешествиями, миром звездолётов и космических станций. Ещё в детстве писатель заинтересовался народными верованиями Кавказа и населил свои произведения горными духами, таинственными существами, но и историческими личностями ХХ века. Мир его историй похож своей связностью на пространство Йокнапатофы Уильяма Фолкнера и Макондо Габриэля Гарсия Маркеса и образует трилогию «Серго из Чегема».