Елена Клещенко – Мир без Стругацких (страница 23)

Щелканов записался на сверхурочные. Кроме него оставался только Серёга, но ему с его места не был виден щелкановский стол. Реактивы Щелканов держал дома, поэтому решился на авантюру: отпросился у Владимира Сергеевича в отдел кадров и пошёл мимо проходной, через парк к неофициальному выходу с территории. Оттуда до дома ему было минут пятнадцать пешком, многие завидовали.

Когда шёл назад, вспомнил, что нужно зайти в главный корпус. Солнце скрылось, и в парке, который сотрудники всё чаще называли «лесом», стояли зелёные сумерки. У того места, где крона ясеня сквозила светом среди клёнов, его окликнули:

– Алексей!

Мелия. Хороша, как всегда. Волосы мелкой волной, высокая переносица – лошадиная, греческая. Белая туника в мелкую складку, не то античный тонкопрядный лён, не то муслин времён Французской революции и войны с Наполеоном. Хотя Мелия моложе, много если сто лет ей.

– Что не заходишь?

– Боюсь надоесть, – куртуазно ответил Щелканов, думая в то же время, не ругается ли уже В.С. и не послал ли кого-нибудь в отдел кадров за ним.

– Мне скучно, – сказала Мелия. – Плохо мне. Осень снова. Счастливые вы, люди.

Ошибкой было бы думать, что дриада обитает в каждом дереве, даймон – в каждом кусте или цветке. Чаще, чем жемчужины в раковинах, реже, чем души в людях. Но здесь, по обоим берегам Яузы, они водились. Романтизм вослед классицизму – опасная смесь, и вряд ли просвещённые предки нынешних москвичей хорошо знали, что делают, когда воздвигали статуи далёких богов в заснеженных аллеях, деревянный дом с печами украшали треугольным фронтоном. Да что говорить, совсем недалеко отсюда среди деревьев бронзовый Дионис, в плюще и виноградных лозах, лицом удивительно похожий на Макарова, если бы тот сбрил усы, тащит кому-то на расправу за ухо мелкого даймона… Те, кому непросвещённые предки, рубившие избы, оставляли приношения на пеньках, обрели грацию и стать, вспомнили латынь и греческий, обучились чесать и убирать волосы. И когда листья стали глазами – раскосыми, более чалдонскими, чем критскими, и всё же дивной красоты – что они увидели? Ни плюща, ни олив; виноград, и тот девичий.

– Чем же мы счастливые? – спросил Щелканов.

– Шутишь? Можете ходить куда хотите. Вас много, где-нибудь да найдёшь подружку. Или уже нашёл?

– Зато у нас жизнь короткая. – Щелканову не понравилось, как прищурилась дриада, и он счёл за благо переменить тему.

– Я сплю половину времени. Как начинают листья желтеть, так глаза закрываются. – Она и в самом деле казалась сонной, жаловалась, будто уставший ребёнок. – Я праздников хочу, танцев, песен. А у вас все праздники зимой, когда снег.

– Что же делать, милая. Над судьбой даже боги не властны. Подумаю, чем тебя развеселить.

– Ты подумаешь! Ты чаще к этой мокрохвостке ходишь, чем ко мне!

…Права, подумал Щелканов, торопясь к корпусу. И надо будет что-нибудь для неё придумать, тоска дриады тоже опасное дело. Экая беда, что мало их у нас, не с кем ей хороводиться. Есть другие, да между ними и ей Земляной Вал.

В мастерской тем временем совсем стемнело, и он зажёг настольную лампу, чтобы зарядить аппарат. В срединный шар, вынув пробку из шлифа, пинцетом накидал серебристых гранул. Последней просунул двухкопеечную монету 1972 года, близняшку тех, которые дал Агафье. Вздел на нос пенсне в железной оправе вместо плексигласовых защитных очков, осторожно начал лить кислоту из тёмной бутыли.

Не должно быть слишком сложно. Вряд ли несчастная через пол-Москвы брела к реке.

Прозрачная жидкость заструилась в нижнее полушарие, заполнила его, коснулась серебра. Заклубились белые облачка, и начали в них складываться картинки, сероватые на серебряном.

Нарисовались облупленные лжекоринфские колонны, пара маленьких между парой больших, будто здесь коридор, идущий в храм, а не плоская стена в облезлой штукатурке. Геба с орлом на вытянутой руке. Потом нарядная ограда, вычерченная пером виртуоза-каллиграфа, маковые гирлянды, маки-мозаика… Интернациональная, Рюмин, а затем улица Володарского. И поворот на Володарского увидел Щелканов, и странный дом с эркером, косо обрезанным снизу. Людмила возвращалась из больницы. Лицо её отразилось в зеркале в прихожей, Щелканов разглядел его и запомнил.

Через пять минут он повернул кран на срединном шаре, выпуская из него беловатый пар. Посидел, стараясь не взволноваться и не дать воли чувствам. Много он мог сейчас сделать недозволенного. Мог бы и просто побежать к мосту и на Володарскую, но что бы он сказал хозяевам квартиры? «Как вам не стыдно?»

Ночь Людмила провела, то складывая вещи в клетчатый чемоданчик, то замирая на месте и не вытирая слёз. Поплиновое платье стало тесно и посеклось на складках, уже нельзя его было надеть. А мамина янтарная брошка, наоборот, нисколько не изменилась, такой же солнечной была и так же посверкивали блёстки внутри, хотя уже нет мамы и скоро не будет её, Людмилы. И от старения платья и самой Людмилы, и от вечности брошки жизнь делалась невыносимой, слёзы катились из глаз, и не было силы остановить их.

Вчера, когда она пришла из больницы и переоделась в халатик, Нинкин Максим вышел к ней на кухню, притиснул к столу и просунул пальцы между пуговицами у неё на груди. «Нинке скажу», – тихо произнесла Людмила. «И кому из нас она поверит? И что потом тебе будет?» – «Лицо тебе раздеру, так поверит», – пообещала Людмила. Максим обозвал её сукой, ушёл в Нинкину комнату и включил там Джо Дассена. Когда Нинка вернулась, вёл себя так, будто ничего не случилось, и Людмила ничего не сказала.

На работе она справлялась плохо, дежурный врач на неё наорала. К вечеру Людмилу всё сильнее клонило в сон, но идти домой она не решилась, чтобы опять не прийти прежде Нинки. Снова пошла по Интернациональной к реке.

Что же такого страшного случилось, спрашивал кто-то внутри неё. Или всё уже решено насчёт реки, разве нет другого выхода? Другие санитарки, тоже все не москвички, говорили: можно пойти учиться на маляра, поступить в бригаду отделочниц, жить в общежитии, потом когда-нибудь и квартиру дадут. Но от запаха краски у Людмилы до тошноты болела голова, и не хотелось ей жить с чужими тётками и девками. Ничего не хотелось, никого не хотелось видеть. Спрятаться куда-нибудь, как в детстве она пряталась в сундук, свернуться клубком и спать. Всё время спать, в тишине, в темноте, под защитой толстой деревянной скорлупы, орешком в земле. Но где теперь тот сундук? Да и она уже не маленькая. Вот бы снова встретить ту лохматую девушку в нарядном платье. Может, она знает, как быть, если умеешь плавать.

У сквера Людмила остановилась: то ли найти скамейку и посидеть, то ли спуститься к Яузе и там уже искать, где пристроиться. Может, на скамейке поспать? Нельзя, кошелёк и паспорт, украдут…

– Девушка, извините, вы не Полина?

– Я не Полина, – резко сказала она. С москвичами надо резко. Много их таких.

– Вот чёрт, – огорчился незнакомец. – Простите, пожалуйста. Третий раз договариваемся, и третий раз она не приходит. Мне, что ли, больше всех тут надо?

– А что, вам не надо? – Ей захотелось заступиться за неизвестную Полину, очень уж сварливо говорил этот недождавшийся. На бабника он не был похож, не глядел глазами игривой собаки, и одет был непарадно.

– Да мне-то чихать! Это она хочет к нам на ставку. Сказала, что хочет. Не уборщицу ищем, лаборанта в приличный институт. Другая бы бегом прибежала. Девушка, вот вы… простите, как вас зовут?.. Алексей, очень приятно. Людмила, вот вы скажите: нормально так поступать?!

Щелканов в отдел кадров всё-таки зашёл и про место лаборантки сказал правду. Когда он назвал оклад, Людмила поняла: ей хватит, чтобы снять комнату. Может быть, даже здесь, рядом, чтобы продолжать искать кошку Маньку, она ведь вернётся к дому, должна вернуться, если её не задавило машиной.

Как-то само собой получилось, что они вдвоём прошлись до Воронцова Поля, Щелканов показал ей проходную и договорился, что она подойдёт завтра. Завтра у Людмилы как раз была поздняя смена.

Все устроилось легко. В отделе кадров сказали, что ждут Людмилу с документами, согласились подержать ставку, если в больнице сразу не отпустят. Щелканов провёл Людмилу по главному зданию, показал столовую, конференц-зал, зимний сад.

Потом он не мог вспомнить, с чего заговорил о прогулке по парку, о новом относительно дореволюционных, спроектированных знаменитым Иофаном, корпусе с барабаном посередине и дугами крыльев. Что ей корпус с барабаном, когда ещё ехать на работу через весь город? Видно, просто не хотелось её отпускать, не был он уверен, вернётся ли. По-прежнему Людмила была как надломленная ветка, пока зелёная, но готовая сломаться от порыва ли ветра, от снега ли. Осторожно приглядываясь к ней, Щелканов забыл, о чём должен был помнить.

Тропа зарастала деревцами-самосевками, земля вздыбилась хребтами корней. Щелканов не решался взять Людмилу под руку, чтобы не подумала чего. Смотрел вниз, а когда Людмила ойкнула, поднял глаза и увидел, что Мелия со своей свитой уже на полпути к ним.

Мелию сопровождали местные даймоны. Пижма, похожая на синичку с человеческой головкой, перепархивала туда-сюда, скользила по невидимым воздушным волнам. Реяли херувимами Боттичелли поздние розы, золотые шары, репейник и короставник. Боярышник на козьих не то заячьих ножках цеплялся за тунику дриады, забегал вперёд, потом робел и прятался сзади. Ещё один чудной зверёк по-оленьи семенил тонкими лапками, а над головой загибал хвост с белым кончиком, и Щелканов на секунду или две задумался, кто это, не тот ли кустик с белоснежными ягодами, что лопаются как пузыри жвачки. Поглядев на лицо Людмилы, он понял, что и она видит не одну Мелию, а всю процессию. И нисколько не боится, будто того и ждала.