Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 5)
9. Пациент скорее жив
Локация «Войны нет, хотя и хочется» зависла в воздухе прочно. И вообще, внезапно выяснилось, что дорогу в Трою знает только Телеф, а он почему-то дорогу показывать не хотел, оговаривая, что «вот, поплывете прямо, прямо, потом сразу налево, и если вы уже в Аиде, то вы свернули не туда». По этой причине некоторые герои даже решили, что программа минимум выполнена (ну а что, кого-то же били), и отправились домой.
Тем временем Телеф обнаружил, что у греков какие-то неправильные копья («Наверное, они делают неправильные раны!»). Рана исцеляться не желала, советы приложить подорожник не действовали. Поэтому было испробовано второе античное средство: обратиться к оракулу.
«Подорожник не пробовали? - озадачился оракул. – Ну тогда я не знаю, пусть тебя исцелит тот, кто ранил. Новая методика, все такое».
Телеф озадачился гораздо больше оракула, но все же вырядился в лохмотья, взял костыли и проявил чудеса ловкости, таки доскакав до дома Агамемнона (героически преодолев при этом расстояние от Мизии до Микен). Зачем нужны были костыли и лохмотья дружественному царю Мизии – аэдам неизвестно, но, наверное «чтобы песня была». Или чтобы эллины не узнали союзника, а то все же знают, как они с союзниками-то поступают.
Правда, как следует прикинуться одновременно бомжом и пиратом у Телефа не получилось: в Микене его узнала первая встречная. По совместительству – жена Агамемнона Клитемнестра.
Поняв, что подорожником делу не поможешь, Клитемнестра прониклась и предложила план. Мол, вон у меня там в люльке младенец валяется, Агамемнон сейчас войдет, а ты ка-а-ак выскочишь, ка-а-ак схватишь его сына, ка-а-ак скажешь, что ты разобьешь ему голову об алтарь, если тебя прямо вот сейчас не исцелят – хоп, и все счастливы. Э-э, Телеф? Почему у тебя так странно отвисла челюсть, гениальный же план?
Вошедший в комнату Агамемнон не сразу разобрался, почему нечто грязное, в лохмотьях и на костылях угрожает прибить его сына, при чем тут Троя и почему ему нужно тащить сюда аптечку. Когда до него с опозданием дошла ситуация, он… нет, не предложил подорожник, а выдал эпичное: «Так ведь тебя ранил НЕ Я!»
И все как-то поняли, что ошибочка вышла.
Телефу улыбалось скакать на костылях еще и до Авлиды, но Агамемнон в свою очередь проникся и вызвал Ахилла на место. Фраз типа «Но я не доктор» и «Могу только устроить ампутацию всего Телефа целиком», «А вот мама меня в Стикс макала, можно…?» никто не слушал. Робкое предложение подорожника было тоже отвергнуто. Потом вперед выступил Одиссей, сделал мудрое лицо и выдал, что всего-то делов – соскоблить железа с копья Ахилла и посыпать рану.
Железо соскоблили, рану присыпали, Телеф выздоровел. И на радостях даже дал обещание всех-всех-всех проводить до Трои.
В общем и целом, ему светил то ли подвиг Моисея, то ли Сусанина.
10. Ифигения с офигением
Пока Телефа лечили новейшим методом металлотерапии, эллины сидели в Авлиде, ждали попутного ветра и со скуки тренировались мочить троянцев на животных. Агамемнон, например, как-то почти что повторил подвиг Геракла и поохотился на лань. Вот только:
- лань не была Керинейской;
- лань было решено в плен не брать;
- на место живодерства явился буйный античный «Гринпис» (она же Артемида) с негодующим: «Пошто зверушку обижаешь?»;
- Агамемнону объяснили, что «ты не Геракл, ты самозванец, и вообще, нехорошо убивать бедных маленьких зверят»:
- дальше последовали грозные обещания пожаловаться дяде, нет, не тому дяде, который подземный дядя, а тому, который заведует этим вашим попутным ветром и который так может так дунуть, что вы… ну да, попадете таки к тому дяде, который подземный:
- потом выяснили, что дунуть – это все же про ветер, хотя…
- финита – Артемида потребовала себе в жертву дочку Агамемнона, справедливо полагая, что только массовые жертвы спасут оскорбленную фауну. То есть, зверят-то убивать нельзя, а вот ежели маленьких девочек – это не возбраняется.
Агамемнон поплакал, подумал, прикинул, что как минимум один ребенок в резерве остается, а идти до Трои на веслах – не геройское дело… И решил, что ладно, дочерью больше, дочерью меньше. После чего послал к жене гонца с просьбой быстрее доставить юную Ифигению, а то тут Ахилл ходит весь такой неженатый, что просто неприлично. Ну там, обручение, жертвы богам всякие. Никто ни на что не намекает, нет-нет.
Образцовая мать Клитемнестра схватила дочку в охапку и примчалась в лагерь, но решила свести знакомство с женихом на предмет «Кто сей еси?» Ахилла о многоходовочке не предупреждали, потому он честно ушел в отказ: мол, мы мальчики нецелованные, пятилетние вообще, мы о женитьбе еще не думаем, а еще у меня на Скиросе сын родился, столько алиментов я не потяну.
…аэды опускают шоковое состояние Клитемнестры и способы, которыми она добывала из мужа истину (на секундочку, мы говорим о даме, которая предложила незнакомому мужику своего сына в заложники!). Но очень скоро по стенаниям типа «Надо, Климя, надо!» и «Ну, там же Артемида и лань!» - истину опознали вообще все в лагере. И тут уже возмутился Ахилл: мол, то есть, как это, ему тут невесту обещали, и ладно уже с алиментами! В ответ возмутились остальные герои, перед которыми маячила перспектива таки грести до Трои. В общем, возмутились вообще все, причем по-эллински, то есть с копьями-стрелами-мечами-щитами вместо аргументов. С одной стороны голосили родители, с другой вопил «Не хочу я биться, хочу жениться» героический Ахилл, с третьей надрывались «Режь, жрец, прекрасную Ифигению» другие герои… С четвертой была сама Ифигения, находившаяся в состоянии, практически соответствующем ее имени (а в каком еще состоянии можно находиться, когда тебя тянут во все стороны, как множество тузиков – одну любимую грелку!). «Да зарежьте же меня уже кто-нибудь!» - наконец возопила Ифигения, радостно рванув к алтарю по принципу «кто как, а я в Аид, там тихо, спокойно и пока что нет вас».
Но тут уже веское «бгыгы» сказала Артемида: под ножом на алтаре оказалась лань, Ифигения оказалась там, где тихо, спокойно и вообще нет мужчин – жрицей при храме Артемиды… А ветер задул в нужную сторону, потому что сколько можно уже…
11. Ну почти что Робинзон...
Само собой, эллины не были бы эллинами, если бы просто тихо и спокойно доплыли до Трои. Нет, по пути нужно было обязательно заглянуть на тихий островок с алтарем и принести жертву (еще одну). Окаменевшие змеи и Ифигении с ланями пополам никого не научили проверять алтари. Под алтарем привычно прописалось ядовитое пресмыкающееся, которое в нужный момент возопило на своем змеином: «Ноги!!» И внесло свой веский кусь. В ногу героя Филоктета, друга Геракла, которому Геракл же подарил свой лук со стрелами.
Сделать соскоб со змеи, или хоть с копья, никто не догадался, подорожник с собой не захватили, и потому начались жуткие муки буквально всех.
Для начала, Филоктет стонал. Долго, жалобно и, видимо, местами совсем ужасно (ну, скажем, в такт русского шансона), потому как слушать его героям не было никакой возможности (нет, серьезно, плыть, когда кто-то стонет?!).
А еще рана воспалилась, и потому Филоктет – о ужас! – вонял. И, скорее всего, с той же интенсивностью, что и стонал. Поэтому воины, как один возмущались, что «он вонючий и громко стонет, нас о таком кошмаре вообще не предупреждали», отказывались плыть и собирались массово дезертировать в море.
Да, то есть, напомним: дело происходило в море. То есть, стоны Филоктета и его ароматы мешали чувствительным эллинам В МОРЕ, под ветром и при шуме волн. На этом моменте жест «крыло-клюв» наверняка уже сделали даже чайки.
В конце концов счастливый выход нашелся в изоляции: на ближайшем гористом островке заснувшего Филоктета сгрузили на берег, помахали ему ручкой, поумилялись, какой он тихий, зажали на прощание носы и отчалили в сторону войны, переговариваясь о том, что вот, теперь-то уж ни стонов, ни вони точно не будет.
Филоктета ждала девятилетняя робинзонада без Пятницы, зато с козами, луком Геракла, гноящейся раной и подбором лексикона.