Елена Кисель – Троллиада и Идиссея (страница 30)
— Да ты вообще себя-то видел? — разумно ответила ему Пенелопа. — И вообще, Эвриклея, постели ему, но не в нашей спальне, а выдвинь из нее кроватку и так постели.
Кровать у Одиссея, к слову, была — ни разу не «Икея». Исключительно оригинальный хэндмейд. Причем, если все нормальные люди вносят кровать в дом, то Одиссей построил дворец вокруг кровати, запилив для такого дела огромную оливу. Так что кровать была, в некотором роде, развесистым пнём, и выдвинуть её из дворца можно было только путём рытья котлованов или долгой работы ножовкой.
Услышав о таком кощунстве, Хитромудрый тут же пришёл в неистовство: «Вы что, сломали мою кроватку?! Да я её *долгое описание процесса постройки во всех подробностях*, а вы потратили мою эксклюзивную мебель?!»
— О да-а-а, — сказала тут Пенелопа, хватая мужа в охапку. — Это мой парень.
Одиссей от умиления громко зарыдал. Пенелопа как мужняя жена зарыдала тоже. На Олимпе сперва пустили слезу, а потом заорали, что эээээ, сколько можно рыдать, ночь не для этого предназначена! Афина пошла тормозить Эос, дабы та не застала супругов, пока они занимаются не тем (плачут). Эос, подумавшая, что сейчас ей сделают кудри цветом гиацинта, схоронилась где-то в конюшнях брата-Гелиоса. Так что Одиссей и Пенелопа успели всё.
После чего (поскольку курения в античность не завезли) начали вести, по выражению аэдов, «нежно-весёлые разговоры».
— А женихи тут бесчинствовали и знаешь, сколько коров и овец схарчили? — нежно спрашивала Пенелопа и начинала перечислять убытки.
— Ничего, что-то завоюю, а что-то у друзей попрошу, — весело отвечал Хитромудрый. — А меня вот сначала Цирцея домогалась, потом Кирка… очень домогалась, и сирены домогались, и ещё Циклоп…
*Пауза. Обмороки на Олимпе*.
— …не домогался. А хочешь расскажу, как мы плыли между Сциллой и Харибдой?
В нежно-веселых разговорах, которые являли собой образцовую помесь реестра убытков с античным триллером, текли часы. Наконец Афина, чувствуя, что скоро у неё уже у самой волосы станут цвета гиацинта (от напыха нежности и весёлости в супружеской беседе), пинками выгнала Эос на небо.
И утро наступило, закономерно неся с собою новое западло.
55. Мирись! Мирись! И больше не дерись!
Пока Пенелопа и наконец-то возвратившийся Одиссей вели нежно весёлые разговоры (от которых на Олимпе тихо седели даже те, кто привык к любому трэшаку) — Гермес оптом поставлял женихов Пенелопы в Аид. Женихи жаловались и стенали, по словам аэдов, совсем как летучие мыши.
На хоровой жалобный ультразвук пришли полюбопытствовать тени Ахилла, Патрокла, Агамемнона и прочих героев. И закономерно заинтересовались — чего это тут всякие-разные толпами ходят:
— Буря? Бедствие? Чума? Война?
— Хуже! — дружно отвечали женихи. — Одиссей!
Тени изобразили клинически-понимающие кивки — мол, уй, как вас так угораздило…
А Агамемнон начал бурно радоваться, что вот, хоть кому-то так свезло, так неописуемо свезло, и у кого-то жены бывают верными, а моя-то, моя…
Так начались муки женихов в царстве Аида.
А Одиссей с утра решил принарядиться и навестить папу. Папу Лаэрта Одиссей застал в его саду. Лаэрт копал, был хмур и слегка бомжист — настолько, что верный сын даже прослезился.
«Надо его как-то приободрить, — пронзила мозг хитромудрого великая мысль, — анекдот рассказать, частушку спеть… о, есть же испытанный прием — притворюсь, что я это не я!»
А дальше уже, с небольшими изменениями, пошла сцена, которую мы наблюдали не единожды.
Одиссей: кто ты, о хмурый садовник, что деревце нежно копает?
*Одиссей называется чужим именем, рассказывает, что видел Одиссея и принимал его у себя, а теперь вот решил съездить в гости. И интересуется — а на Итаке ли он*.
Лаэрт: о, чужеземец прекрасный, что болен морским кретинизмом!
*Папа рассказывает, что да, да, ты на Итаке, странный ты мужик, только вот теперь тут власть совсем поменялась. Как, говоришь, тебя зовут и где ты видел сынка моего? *
Одиссей: Пять миновало уж лет, как я привечал Одиссея…
*Лаэрт громко плачет и рвет волосы*.
Одиссей: Сюрпрайз, папа! Это я так пошутил, а на самом деле я твой блудный сын! Я уже вынес женихов, я правда тут…
Лаэрт, гордым тоном Станиславского: НЕ ВЕРЮ!
Одиссей: …и почему это все время так происходит, я даже не знаю.
Но опыт доказательств в духе «Аз есм Одиссей» у Хитромудрого уже имелся изрядный. Так что первым делом он показал папе рубец на ноге. Потом продемонстрировал идеальную память, без запинки перечислив все деревья в саду. Одиссей собрался уже удариться в детские воспоминания, но тут папа трогательно схватил его в объятия и поверил.
А сразу же после этого поинтересовался: что-что там сын сделал с женихами?
— Вынес! — бодро отвечал Одиссей, вид имея лихой и придурковатый. — Тела спрятали, во дворце празднуют, не бойся, папа, у меня всё схвачено!
…именно в этот момент возле дома Лаэрта объявилась разъяренная толпа.
Родственники женихов, натурально, не теряли время зря. Они как-то быстро поняли, что во дворце поют и пляшут слишком весело, заявились во дворец и вынесли оттуда тела. После чего собрались на площади и начали советоваться — а не убить ли им, так сказать, Одиссея.
— А чего б и не убить, — решили самые ярые родственники женихов, схватили копья, включили форсаж и кинулись искать хитромудрого.
— Кажется, тут намечается нехорошая прогрессия, — доложила на Олимпе Афина Зевсу. — А Одиссей-то уж в раж вошел. Он так всех своих подданных перережет — я его знаю. Делать-то что?
Зевс был в благодушном настроении, потому махнул рукой, сказал, что насчет женихов уговор был, насчет Итаки — не было, так что иди, дочь моя, мири уже там всех со страшной силой.
— Брось в них копье, — сказала Афина на ухо Лаэрту. Она всегда понимала мир по-своему.
Лаэрт послушался и бросил. Копье (наводчица Афина!) попало в бошку самому ярому родственнику женихов. Толпа начала слегка сомневаться.
— Ребята, не Лаэрт ль за нами? — надрывно спросил Телемах, начиная методичный вынос присутствующих.
— Я ходил в Аид, и вам билетики привез! — радостно завопил Одиссей, начиная косить подданных с другой стороны!
— Всем разойтись! Работает Олимп!! — добавила паники в ситуацию Афина.
Отчего принесла в души итакийцев мир, гармонию и желание убежать подальше. В душу Одиссея, правда, зрелище бегущих итакийцев принесло желание оным напинать. Так что богоравного героя пришлось, натурально, удерживать с аргументами, что запас подданных — не бесконечен, давай не будем так жестоко с демографией…
А потом обе стороны быстренько помирились и скрепили это дело взаимными клятвами. Потому что когда вас мирит Афина — это вам не хухры-мухры.