Елена Кисель – Серая радуга (страница 59)

— Да-да, это точно, мне Скриптор книгу нашел. Ну-у-у, то есть, Синий Магистр перед отъездом как будто ненарочно прихватил наш экземпляр поединочных кодексов… но Скриптор нашел другой, да! Жуткая такая, пыльная книжища, но в ней про волосы сказано ясно: благородные, то есть длинные. Макс, а ты… ну, извини, ты даже на бродягу по тем меркам не тянешь.

— Гы, а на носы там стандартов нет?

— Нет, но вот волосы… интересно, у Мечтателя остались запасные парички? Дара?

Дара серьезно задумалась над этим вопросом, и под шумок Макс попытался как можно незаметнее улизнуть, скрывшись в ближайших кустах: его в дрожь бросало при одной только мысли о возможном процессе такой экипировки. Лучше всё-таки разбудить Бестию. Или Мечтателя — кажется, он третьего дня предлагал что-то насчет гербов и кольчуг… Черт, в конце-то концов, может, он успеет сам смотаться в Отдел Снабжения или перекинуться парой словечек с Вондой…

Само собой, в кустах Ковальски столкнулся с Нольдиусом, который торчал в самой глубине с обреченным видом караульного, честно несущего службу.

Мелита при своей красоте тоже была неплохим стратегом.

* * *

— Господин Гиацинт… — Мечтатель плавно повел рукой, будто снимая пелену. Эти двое расположились у самой кромки озера, молчали примерно с самого рассвета и понятия не имели, что на территории Одонара бодрствует кто-то еще. — Я так и не задал вам этот вопрос. Вас привело сюда лишь явление на вашем пороге Фиолетового Магистра с Печатью и прорицание Майры?

— Еще был знак во сне, — наивно ответил рыцарь. Он не понимал, как это Экстер мог не додуматься до самого очевидного. — В ночь после того, как к нам прибыл Аметистиат с Печатью моего предка. На деле я должен был отправиться в Одонар не сразу, ибо… Магистр сказал, что отыскал не всё о Печати. И несмотря на знамения…

Кровавую Печать он держал в руках — багровая и тяжелая, она казалась запылённой, непроснувшейся. Камень в тяжелой, витой окове — цветок, словно состоящий из пролитых капель крови. Только когда на нее попадали лучи солнца — внутри словно загорались красные, зловещие огоньки.

— Мой великий предок… Танейх Зоркий не оставил инструкций. Аметистиат сумел разведать только то, что тому было видение: тьма, рвущаяся в Одонар, и человек… не маг, но Защитник Одонара, стоящий над Кровавой Печатью, преграждающий путь ратям тьмы.

— У Танейха был провидческий дар, — тихо откликнулся Экстер. — Но сильным артемагом он не был. Был — его сын, который, как говорят, хотел возвращения Холдона и отправился вслед за Геккарис во внешний мир…

— Откуда вы…

— Веду прошловедение, — меланхолично напомнил Мечтатель. — В некоторых одонарских Хрониках можно прочесть об этом. Танейх поклялся оберегать артефакторий и был очень ревностен. Настолько, что, когда уходил, заявил, что даже после его смерти… его кровь защитит тайны Одонара.

— Вы думаете, здесь есть его кровь? — благоговейным шепотом спросил Гиацинт, поворачивая Алую Печать так и этак. — Я… я показывал её вашим артемагам, и все они сказали…

— …что это камень, — Мечтатель кивнул. — Слабый артемагический фон… отзвук биения внутри — и ничего, что дало бы подсказку. Да. Так бывает с артефактами, которые находятся в глубокой спячке. Которые пробуждаются лишь для чего-то…

— Но я не знаю, как, — едва слышно выговорил тинторель. — Мне… может статься, нужно окропить её кровью? Сказать магические слова? Или она оживет, лишь когда я займу свое место Оплота во вратах Одонара? Когда опасность будет истинной? Светлоликие, я… Аметистиат обещал, что отыщет ответ, но я собирался подождать… понимаете, собраться… дать матушке привыкнуть… И тут ночью во сне я увидел тот знак — странный и зловещий, он словно плыл в небесах, разрывая их как крик. И матушка рассудила, что медлить нельзя, а госпожа Майра направила меня туда, где я встретил госпожу Феллу…

— А тот знак?..

— О! Если хотите, я могу вам его нарисовать. Но я не очень хорошо рису…я только хотел сказать, что не слишком хорош был в изящных искусствах. Впрочем, вы же не будете надо мной смеяться?

Тут он заглянул в глаза директора, где на памяти всего Одонара никогда не появлялось ни искры смеха, и смутился.

— Я нарисую его прямо сейчас, потому что потом… Я не сомневаюсь, что мой меч будет прав в битве, пусть даже говорят, что дереву не перерубить сталь, но всё равно…если вдруг Магистры… или еще кто-нибудь…

Он поник своей растрепанной головой, на которой на этот раз не было шлема.

— И драконы.

Экстер отвлекся от размышлений и молча повернул к собеседнику узкое бледное лицо в обрамлении черных прядей парика.

— Смерти драконов, — поправился Гиацинт. — Такого же не было много столетий, и Аметистиат заверил меня, что помощи моей в Одонаре ждут, что мне пристало свершить предреченные подвиги, ибо самозванному иномирцу такое не по плечу, и… вот.

В коротенькое «вот» он вложил великолепный трагизм человека, который уже поверил было, что он Оплот Одонара, а потом явился в свою вотчину — и обнаружил, насколько основательно занято его место. Гиацинт был молод, наивен, но совсем неглуп, он понял, что его тут не ждали и что едва ли артефакторы стоят за него в этой битве.

Или за него?

— Госпожа Фелла… она была столь любезна, что показала мне несколько приемов…

Почудилась ему болезненная гримаса на лице директора или нет?

— Это бесценно… я не знаю, как благодарить ее, но… я отвлекаю вас, — вдруг стушевался Гиацинт. — Вы хотели еще о чем-то узнать?

Экстер в задумчивости провел по губам тонким пальцем. Флейта, украшенная позолоченной резьбой, настойчиво вращалась в воздухе возле его виска, отливая рассветно-алым, и директор искоса следил, с каким титаническим упорством Гиацинт отводит свой взгляд от красно-золотых отблесков.

— Лорелея, — тихо обронил он потом.

— Д-да?

— Вы видитесь с нею?

— Ав-в, ну, можно сказать и так, — глаза рыцаря подозрительно забегали, будто отыскивая что-то на поверхности усеянного кувшинками и водяными лилиями озера. — Да, наши встречи достаточно часты. Она ведет себя… дружелюбно, — помявшись, прибавил он, хотя Экстер не требовал с него никакого отчета. — Дружелюбнее остальных, во всяком случае. Но мне кажется, она не полностью мне доверяет из-за этого иномирца. Если один может быть самозванцем, почему не может другой? Я понимаю.

Он вздохнул и в приливе лиричности потянулся, чтобы сорвать кувшинку, но цветок хищно клацнул лепестками и подпрыгнул на пару сантиметров из воды, нацелившись на его палец.

— Прошу прощения, — виновато сказал Экстер, глядя на такое безобразие. — Должно быть, опять Отдел Опытов, они время от времени проводят здесь эксперименты… по ночам.

Гиацинт, мужественный малый, выразил на физиономии интерес, сказал «Ух ты!» — и потыкал злобную кувшинку мечом.

— Господин Экстер, — внезапно выпалил он после этого действия. — Как можно завоевать сердце дамы?

Экстер наконец взял свою флейту, но подносить к губам не стал.

— Об этом нужно спрашивать не у меня, — заметил он с грустью. — Ибо я не могу завоевать сердце своей дамы вот уже сто восемьдесят лет.

— Как сто восемьдесят?! Но я же… ведь у меня нет такого времени!

Мечтатель молчал и имел загадочный вид. Возможно, он хотел сказать, что у Гиацинта есть проблемы посложнее любовных, по крайней мере, сегодня. Или, может, его вид сообщал, что в таком случае рыцарю и правда лучше просить совета у кого-нибудь другого. А может, директор просто любовался хищными кувшинками, которые вдобавок начали менять цвета от перламутрово-жемчужного до томно-бирюзового.

Озадаченный Гиацинт расхаживал по берегу и время от времени останавливался, чтобы бросить пару фраз:

— Моя матушка, конечно, говорила мне и об этом… И было несколько трактатов по науке обольщать. И даже одна контрабандная книжка, которая… — он густо покраснел. — Но какой же из способов лучше предпочесть? Мать хвалила мое искусство составлять букеты, но я… лучше попробую что-нибудь другое.

Да. Букеты могли стать только предметом ярости богини, которая не могла ощущать запаха цветов, да и поплатилась именно за танцы среди цветущих амарантов.

Гиацинт резко остановился, приняв какое-то решение.

— Я слышал, что вы не только артемаг, но и поэт, — выпалил он. — Этому можно научиться с помощью артефактов?

Он тут же досадливо махнул рукой, понимая глупость вопроса, но Экстер смотрел на него без насмешки, спокойно.

— Можно. Есть всевозможные амулеты… простейшие артефакты, так называемые «посредники» — чаши, кубки или шкатулки, которые наполняют своей силой все, что в них окажется. Выпив из такой чаши вина или воды, вы почувствуете в себе поэтический дар… но или будете до конца жизни говорить стихами, или же после месячного сочинения сонетов экспромтом замолчите навсегда.

— Онемею?

Экстер посмотрел на него в сомнении.

— И это тоже.

— Угм, — угрюмо сказал молодой рыцарь. — А разве не бывает проще?

— Артефакты не признают «проще», — отозвался Экстер. — Они все в каком-то смысле ростовщики. Отличаются только проценты, которые они требуют.

— Но ведь весь артефакторий…

И он молча указал на флейту в руках Экстера, на ту самую флейту, которая минуту назад порхала сама по себе.

— Прошло немало веков изучения артефактов, прежде чем мы смогли определить — как сделать так, чтобы они приносили наименьший ущерб. И теперь пытаемся распространять знания по мирам, но… с переменным успехом. Это слишком притягательная идея — что можно просто наполнить магией вещь, будто водой — чашу, и вещь отдаст магию в нужный момент. На деле же вещь, единожды наполненная магией, всегда будет пытаться удержаться в этом мире, ибо им нужно только свое существование. Значит, она постарается восполнить энергию, которую в неё влили, чтобы продолжать существовать как раньше. И даже мелкие и безобидные артефакты, если не поставить изначально ограничение на их срок, могут обретать невообразимое могущество… и с каждым разом растет их притягательность. Пока наконец… ох, простите, я отвлёкся. Так вот, мы разработали методы артефакции, которые позволяют оградить наши изделия от такого продления существования. И, наконец, вещи не могут причинить тебе вред, пока ты не доверяешься им, не начинаешь от них зависеть…