Елена Кисель – Путь варга: Пастыри чудовищ. Книга 1 (страница 22)
И там, в коконе бешенства, в восторге безумия, мелькает слабое сомнение, воспоминание… Запрет.
Стадо не может пролить кровь своего пастуха.
Стой.
Стой, — стучит сердце… два сердца. Вместе. Стой. Стой. Стой. Это не ты. Ты не можешь. Ты не такой. Стой, стой, стой, стой…
И среди алых опьяняющих, зовущих нитей, кто-то встряхивается и просыпается, откликаясь на строгий голос внутри. Мгновенное касание разумов, растерянность:
Виверний взревывает раздраженно и недоуменно, пятится, приседая на задние лапы. Фыркает пламенем в воздух, поджигает ещё не подожженные кусты, и огонь начинает плясать между деревьями, на досках, всюду…
— Боженьки! — стон Кейна Далли, огненный выдох задевает его на излете, бьется в двойной щит холода… щит становится одинарным, парень-вольерный, вскрикнув, трясет правой ладонью… но все живы, и никто не попал под огонь виверния напрямую…
Жар касается щёк, огонь вокруг запевает сумасшедшую песню в такт алому бешенству, а Йенх теперь пытается уйти в пламя, трясет головой — лишь бы не смотреть ей в глаза, лишь бы освободиться. Потому что она слабеет: вокруг слишком жарко, и трудно дышать, валятся на землю, прогорая ядовито-алым огнем какие-то сучья, огонь течет кровавыми ручейками по траве, норовит ужалить щиколотку…
А волны бешенства внутри, накатывают вновь, отталкивают ее и хохочут взахлеб:
— Хочется крови, — чуть шевелятся запекшиеся губы, повторяя. — Тебе… хочется крови, да? Мы ещё посмотрим. Мы… посмотрим…
И пламя — стремительное, магическое — стыдливо опадает у ног — будто у стен крепости. А пальцы правой ладони разжимаются из кулака — все мокрые, делают стремительный бросок к поясу.
«Не остановишь!» — ликующе смотрят алые прожилки в янтаре глаз бешеного зверя. Чёрный зрачок расширяется, когда видит: ладонь в старых ожогах и шрамах достаёт с пояса маленький ножик. Внутри, нарастает и дрожит сомнение, и кто-то знакомый процарапывается навстречу ей сквозь бешенства:
Но бездумные, багряные, колючие нити не желают отпускать, кривляются гнусно, прыгают:
Потому что вижу ответ.
Слышу его чуткими ушами зверя. Ощущаю кожей… или чешуёй.
За пламенем, за звоном кровавых нитей, за хаосом и треском — размеренный шаг. От спокойствия которого холодеет и опадает пламя.
В груди у Йенха рокочет предупреждающее рычание, и красный хохот опаляющих нитей стихает на миг перед вспышкой любопытства: люди же не могут ходить в огне…
Но пламя распахивается, как занавес. Пропуская одинокую фигуру в белом. Взвиваясь за ее спиной алым плащом, подсвечивая сзади…
Смешно, — думает виверний Йенх, забывая, как хочется крови. Человек ходит в огне. Человек в белом. Человек не прячет глаз, значит — бросает вызов.
Она бежит. Выдирается. Вырывается из сознания зверя, алые нити тянутся следом, обжигают, замедляют и запутывают, бешенство, которого она коснулась, хочет втащить в себя, уволочь и заглотнуть, но она рвётся на волю, потому что останавливать нужно уже не Йенха, останавливать нужно то, что страшнее, и ей нужен голос, нужен контроль над телом — чтобы стать между ними…
Йенх разворачивается, ударяет хвостом, победно ревёт, слишком рано: достал лишь тень. Десятки теней, которые расплясались вокруг гибкой фигуры в белой, легко нырнувшей под удар — десятки отсветов от пламени, двойников, и виверний смахивает одного ударом лапы — и не попадает опять, и выдыхает пламя.
Алый, распускающийся в воздухе всплеск. Гриз, которая едва покинула сознание зверя, приходится уходить в прыжке, в кувырке. Даже малый прямой ожог пламенем виверния может стоить жизни.
Она падает в вытоптанную траву и пепел, в бок впивается обломок загона, зола порошит горло, и она не может выдавить ни звука.
Может только видеть, приподнимаясь, опираясь ладонями о кружащуюся землю.
Виверний с недоумением крутит головой. Ищет неуловимую цель, которая умеет ходить сквозь пламя. Нервно трепещут остатки крыльев.
— Стой…
Слишком тихо. Слишком медленно.
Слишком поздно.
Тот, кто нырнул в пламя, уже стоит у зверя за спиной. Рука уже вскинулась, выпуская в воздух — последний аргумент.
Серебристый блик, прошивающий воздух.
И она снова рвётся вперед — наперегонки со смертью, вновь в сознание зверя, плевать, что без зрительного контакта, на одной только боли и на немом крике: «Стой и падай, падай!!!»
Йенх не слышит: он всё не может понять, как это он мог промахнуться. И смеются алые нити бешенства, и та-что-пастырь кричит внутри…
Губы спеклись, слиплись, как от крови, сжались, и во рту — соль и желчь, и пепел. Из пепла нужно подняться, колени дрожат, ещё рывок и ещё — и она стоит.
Вокруг догорает кружащийся мир, и по нему она делает шаг, два, три — чтобы быть вместе, не оставлять…
Проводить.
Гриз Арделл прижимается к теплому боку виверния — по боку волнами ходят судороги. Стершиеся от линьки чешуйки брони царапают руки.
Дрожащие пальцы ласкают бок и шею, вдоль которой тянется жесткий гребень.
Йенх тонко, недоуменно жалуется на боль — угасающее, чуть различимое «оууу…» переходит в тяжелые хрипы, и
— Тихо, тихо, родной, мы вместе, я с тобой, всё будет хорошо, всё будет…
Она, задыхаясь, шепчет ласковые слова, и навевает сны, поднимая в его сознании солнечные дни, дорогое прошлое, и пальцы цепенеют, зеленое в глазах мешается с алым, нестерпимая боль в затылке. Боль — ничто, ее можно забрать, перетащить на себя и похоронить в стенах своей крепости, если бы только так можно было забирать другое…
— Спокойно, малыш, спокойно…
— Спокойно, спокойно, ты просто уснёшь…
Мы будем с тобой, — шепчут травы, душистые и славные, к которым хочется прижаться. Мы с тобой, малыш. Всё хорошо, тебя больше никто не обидит, никто не испугает, ты просто устал, и нужно поспать здесь, в тепле…
— Тшшш, спокойно, спокойно, хороший мой…
Последняя дрожь, затихающая под пальцами, последний выдох и стон — как ответ на её шепот. Потом Йенха вырывают, забирают, уводят по темным, дальним тропам, а ей нельзя, потому что это слишком легко для варга — разделить не только боль, но и смерть.
Тяжёлое дыхание — со свистом, из сведенного судорогой горла. Сердце нужно заставить биться быстрее — оно только что замирало в унисон с чужим. Нужно заставить себя встать — она почти лежит, распластавшись по боку виверния, нужно… подняться на ноги, преодолеть дрожь, нужно… жить.
Мягкое чмоканье — из затылка виверния, из того места, где смыкаются крупные головные и спинные щитки — вырывается окровавленное, тонкое лезвие. Взлетает в воздух, повинуясь рывку серебристой цепочки.
И мановению руки убийцы.
— Это было опрометчиво, госпожа Арделл. Знаете, удар в глотку более надёжен, но раз уж мне пришлось довольствоваться слабой точкой в месте щитового сочленения… Никогда не знаешь, что может натворить животное в агонии. И оставаться настолько близко к нему…