Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 3 (страница 8)

Так много всех и всего. Иногда кажется, крыши царапают рёбра.

Страницы древника кажутся зеленоватыми из-за отсветов Чаши. Гриз тихо поглаживает шершавую бумагу, по которой змеятся строки и имена.

Йенна из Тильвии — не отвечает. Ковчежники Даматы — не пожелали говорить. Эммент, отшельник из Ракканта — не отвечает. Дана из ковчежников Ирмелея — ушла из группы, и в группе не знают — куда… Община в землях Акантора — отказались разговаривать сразу.

До всех не дотянуться, всех не охватить одним вечером. И одной Чашей. Имена варгов и общин сплетаются на зеленоватой бумаге. Образуют узлы.

Всё связано.

Безумие зверей в питомнике. Проклятие Врага Живого. Юный Мастер, уверенный, что место природы — у ног человека. Пастырь с фениксом в Энкере…

«Теперь я понимаю, как чувствует себя маг без Дара Варга, впервые зашедший в клетку, где полно разных бестий. Ты знаешь, что они все как-то связаны между собой — но чего они хотят и что от них можно ожидать…

Слишком много вопросов. Слишком призрачны знаки.

У варгов говорят, что когда бестия выходит на пик магических сил — она «полна» или «заполнена»… Как алапарды в момент кровной мести в Энкере. Или яприли и мантикоры, разрушающие стены, сносящие деревья.

Всегда думала, что это просто выражение, теперь же, после того, как увидела «полные сосуды» — тех несчастных в подвале…

С детства я слышала о том, что всё в этом мире связано — просто у варгов и бестий чуть более тесная связь. И всё, что я успела увидеть после своего обучения — только подтверждало это. Я не верю в совпадения и не верю, что эти силы пришли в движение сами по себе, без веской причины.

Варги-на-крови убивают охотников.

Истинный с фениксом пытается спасать жизни.

Прогрессисты утверждают, что идёт война, и хотят уничтожить варгов.

Всесущий сводит с ума свой же народ.

Хотят ли они разного — или на самом деле хотят одного… должна была быть причина. Событие, слово, дело, человек — кто-то или что-то, что начало это.

Терраанты говорят: корни всегда уходят под землю. Как глубоко могут увести эти корни?»

Гриз ставит вопросительный знак и ждёт, пока высохнут чернила. Пальцы ломят: слишком долго писала, уже глубокая ночь. Но всё равно кажется — сказано мало.

За окном начинает шуршать целительный, предвесенний дождь. Гриз поднимается и подходит к окну, приоткрывает — и ей слышится за пеленой дождя — знакомый смех.

Старушечий, ободряющий.

Земля давно взяла старую наставницу, и теперь она соединилась с Вечной Жизнью — может быть, дождь теперь взял её смех.

«Мы все строим своё, — звучит в чуть скрипучем смехе. — Дворцы и норы. Гнёзда и корабли. Но потом налетает вихрь — ломает стены и уносит наши здания. Что ты будешь делать, если придёт вихрь, девочка?»

Быть крепостью, — отвечает Гриз. — Держать мои стены. Защищать тех, кто там, внутри. Вряд ли я смогу спасти многих. Но ты сама говорила — я плохо умею останавливаться.

Что же тебе нужно, моя маленькая крепость? — ласково спрашивает смех дождя. — Что укрепит твои стены? Сделает сильнее — башни? Нерушимыми — ворота?

Гриз растирает брызги по лицу — умывается лаской холодного дождя. И прикрывает глаза, нащупывая внутри себя ответ, который на самом деле найден уже давно, просто хранился в кладовых до нужного момента…

До ночи, наполненной тихим смехом пробуждённой земли. Переломной ночи, полной строк, решений — и бесшумных шагов. Незаметных: половицы в сговоре с непрошенным лазутчиком в крепости, которая обречена выстоять.

Шаги приближаются вместе с горячим, насмешливым шёпотом:

— Не знал, что ты любишь сквозняки, аталия.

Так говорят воры. Или сны.

УНА МАРДЖЕН

Сны серебрятся вокруг меня. Переливаются в темноте коридора, по которому я крадусь. Мерцают, клубятся, тянутся к моей ладони. За окном — дождливая, скверная ночь, в такие ночи хорошо спится, и я иду по дорожке, полной суетливых теней, а чужие сны летают вокруг, просачиваются из-за дверей в коридор, уплывают в стены и растворяются в воздухе.

Это так прекрасно, что здесь только я и они.

Днём всё слишком громкое и яркое: Аманда с травами и котлами, Мел со своими ножами, и этот Олкест, а ещё Лайл (Лайл, правда, добрый, просто болтает, он мне почти что нравится). И ещё есть вольерные, и Йолла — всегда громко топает и кричит, и эта… ну, Арделл. Все они лезут и не смолкают, пыжатся, будто мир спасают или что-то вроде этого, и их тени постоянно мечутся, прыгают, тоже как будто кричат.

Хочется надеть на себя футляр, уйти в тени совсем, залезть в угол и не смотреть. Но здесь очень трудно побыть в одиночестве: во дворе достаёт Фреза, или пьяная мамочка Йоллы. Потому днём я заслоняюсь тенями и волосами, я — серая мышка, та самая Уна — незаметная ученица травницы, потому что ей, бедняжке, не повезло с Даром…

Мама так считала. У неё было пять нормальных детей — шумных, как щенки, визгливых, как поросята. И я. «Моль какая-то, куда её», — жаловалась она соседкам, а когда я получила Дар — стало совсем плохо, потому что кто меня возьмёт такую замуж, моль-Сноходца, и кто меня будет учить, и за какие деньги.

Она всем говорила, какая я никчёмная: соседкам, и молочнику, и жрецам в храмах. И Аманде — когда тринадцать лун назад мать решила устроить «семейный выезд в зверинец при питомнике». Аманда просто попалась на пути — шла куда-то с кофром. И это она сказала маме, что у меня — редкий «Дар Перекрестницы», ни у кого такого нет, и я смогу хорошо разбираться в травах и зельях (она ещё прибавила это своё красочное, как у всех нойя — «травы ведь тоже спят» или что-то такое). Мать ещё три дня думала и узнавала, а потом решила, что с меня будет хоть какой-то толк, если стану травницей. И отдала в обучение к нойя. Просто вытряхнула, как вредное насекомое из дорогой шубки. Отец не возражал, и они с братьями и сёстрами даже не написали мне ни разу.

Иногда я хочу написать им сама. Рассказать обо всём. Что Аманда учит меня пользоваться Даром — вслушиваться в сны и взывать к теням, как она сама взывает к травам. И что иногда я придумываю зелья — они приходят, будто сны, разные рецепты ткутся из теней трав, это страшно и интересно. Только когда я пытаюсь их составить — часто что-нибудь идёт не так. Аманда говорит — я чутьё не слушаю, и слишком боюсь. Боюсь и стесняюсь, и от чужих взглядов у меня всё падает из рук — я — неловкая, неразговорчивая тень этого дома…

Но это днём. Ночью моль превращается в волшебную бабочку, будто в сказке. Моя комната самая дальняя по коридору, и я дожидаюсь глубокой темноты, чтобы превратиться. Отращиваю радужные крылья из снов и шагаю в коридор. Плыву тихо и медленно, а тени радуются мне и приглашают в прогулку. И сны играют в воздухе, переливаются, обвиваются друг вокруг друга, и если кто-нибудь увидит меня в коридоре — то, конечно, решит, что я тоже тень, а может, сон.

Тень, который ходит по вашим теням, и сон, повелевающий вашими снами. Это как в самой сказке о могущественной чародейке Инилии, которая могла являться людям во снах. Я пока что не могу изменять сны или навевать их (Аманда говорит, смогу со временем). Но мне хватает и этого. Видеть и знать их тайны, их изнанку, касаться их ладонью — и окунаться в память, в мечты, в их чувства. А потом улыбаться их жалостливым взглядам днём — только когда они не видят, конечно.

Рядом с моей комнатой — комната Аманды, и возле неё полно снов — душистых, сладких, тягучих и томных. Аманда сама настаивает, чтобы я чаще практиковалась: «Смотри в мои сны, сладенькая, главное — никому не рассказывай, что ты там видишь, а то, пожалуй, мне придётся всех поить настоем беспамятников!» Сквозь её сны прорастают и шепчут травы, там много костров, песен и плясок возле них, а ещё губ, прикосновений, сплетения нагих тел, и от этого иногда становится стыдно и сладко внутри. Её сны будто бы голые, они совсем бесстыдные, и там можно встретить тех, с кем она была, или тех, кого хочет, и на её сны часто хочется набросить покрывало — слишком открытые, яркие…

Но я не поэтому редко касаюсь её снов. Боюсь. Не снов, а её саму — наставницу и благодетельницу, выпечка-вязание-травы, улыбки и песни… Потому что она только кажется добренькой и сладенькой, и даже сны её лгут, а на самом деле… на самом деле она похожа на другие свои сны, которые приходят под утро. Там ей на руки брызжет кровь, и хрипит, умирая, кто-то от яда, какой-то человек стоит на коленях и умоляет её простить. Она вся — ложь, даже её обычные сны, и её красота — тоже сплошное притворство. Просто никто не видит, что на самом деле за её фигурой, и волосами, воркованием, яркими шалями — яд.

Однажды за варкой зелий она рассказывала легенду своего племени — лейра Пёстрой Ленты. Будто бы упала лента-змея из волос Перекрестницы и услышала песню красивого юноши, поползла к костру и захотела стать прекрасной девушкой — и это были основатели лейра. Тогда я поняла, на кого она похожа. На эту девушку, которая внутри так и осталась змеёй.

Мне противно брать из её рук печенье — кажется, что в нём чешуя. Но я всё-таки беру: нельзя, чтобы она догадалась.

Чуть-чуть дальше и напротив по коридору — комната, где живут Гроски и Олкест. Сны Гроски тянет к полу — они налиты темнотой и серой водой. Раньше они были интересными: города, воздушные корабли, таверны и драки, рыжеволосая женщина, маленькая смешная девочка, тренировки в учебке законников. Ещё были кошмары, их смотреть было интереснее всего: Рифы, корабль с горящими парусами, крики и треск досок — всё как в страшном романе.