Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 3 (страница 7)

— Не слухи, сестра.

Гриз тихонько втирает заживляющее в пальцы старой даарду. Поглядывает на Хаату снизу вверх:

— Когда это началось?

— Знаки… были давно, — в горле будто плотина, перекрывающая реку слов. — Были… годы назад. С теми, кто был слишком хорошими сосудами… я видела всякое.

Они обе не упоминают о том, что вмещают эти сосуды. Гриз достаточно знакома с верованиями терраантов — и с ритуалом Посвящения, когда ребёнок связывается с Роем. Обязательная маленькая травма — порез, любое увечье — чтобы он не стал «сосудом, который полон»…

Гриз знает того, кто в секунду может заполнить собой любого из Роя. Кто прячется за серебристыми бельмами в глазах, как за завесой паутины, пахнет плесенью и тленом. Она слышала крик «Освободи» — из уст Хааты, когда попросила её воззвать в поместье Моргойлов, чтобы избавить мальчика от проклятия. От клейма Врага Живого.

«Люди Камня ей не дети. Пришлые. Чуждые. Приняла их, как мать — подкидышей. Как белая сова — птенцов скрогга. И они рвут её тело, и она кричит. Она кричит громче и громче, и ее крик в водах, и в лесах, и в крови. Ты слышишь её крик, Пастырь? Голос Ардаанна-Матэс из глубин.

Огромная, безразмерная тварь — за нитями кокона из тысяч нитей, и каждая нить вросла под кожу одному из Роя, каждая нить заходится пронзительным воплем:

— Освободи! Освободи! Освободи!»

— Годы назад… такое было? Он заставлял терраантов нападать на людей?

Хаата оглядывается по сторонам, будто стены могут подслушать.

— Видела… разное у добрых корней. Сосуды заполнялись. Мало их воли. Много чужой. Иной.

Всесущий — жрец Ардаанна-Матэс, общий корень для Роя, связанный с ним… чем? Древней пуповиной, какая раньше была у всех терраантов? Древним кровным обрядом, создавшим Рой? Эту тайну если и знают кто-то — то высшие жрецы даарду. Но если Всесущий может слышать, видеть и говорить через любого из Роя — может ли он обратить любого из Роя в марионетку?

Выходит, что может. Если они…

— Это всё жрецы, верно? Или те, кого готовили в жрецы. Ваши сиэршьэ, — старательно выговаривает полузабытое слово — «пуповинник», нечто вроде наставника или мудреца. — Те, у кого, как считают, крепкая связь с землёй… И раньше это тоже было с теми, кто умел слышать лучше других, так? Он заполнял их… кого-то под старость, кого-то просто так… И потом — что он заставлял их делать, Хаата?

В глазах у Хааты — бесконечное озеро усталости. Она открывает дверь камеры, чтобы Гриз могла обработать остальным израненные пальцы. Но сама не помогает — кутается в тени, шепчет из них:

— Не всё знаю, сестра. Они уходили туда, где Рой не слышал. В общинах не ищут таких — говорят, что он… призвал их. Для Неё. Чтобы Ардаанна-Матэс жила. Вечно петь в Её святилищах.

— Но ты в это не веришь.

— Есть другие, как я. Дурные корни. Много своей воли, мало другой. Искали пропавших. Находили разное. Убитые охотниками. Замёрзшие во льдах. Умершие в подземных храмах.

Может, это было, когда я жила в их общине, — думает Гриз. Я жила в общине, лечила зверей, осваивала их язык, и дети даарду учили меня плести одежды из крапивного волокна. А женщины притаскивали соты, полные дикого мёда, и щебетали о травах… И дни казались мирными и чистыми — заживали шрамы на ладони и в душе. А где-то в это время уже шли они — марионетки Сиа-а-Тьо, Тысячеглазого… Отравленные то ли его безумием, то ли приказом — освободить… что?

И где-то были те, кто отмечен знаком Роя — но не хочет впускать в себя верховного жреца, подчиняться его воле, становиться марионеткой…

— Ты поэтому ушла из общины.

— Дурные корни, неполные сосуды. Плохо живём в общинах, среди добрых корней. Они гонят. Или идём сами. Живём одни. Уходим к бэраард. Маги Камня шумные, вонючие. Но в них… своя воля.

— Почему ты не сказала мне?

На это ответа нет долго: Хаата копошится у затенённой стены, притаскивает фляжку, начинает поить собратьев. Мёд и яблочный сок, понимает Гриз, потянув носом. Она не подходит, чтобы помочь: Хаата не хочет этого, и это разлито в воздухе.

— Ты Пастырь, — наконец цедит даарду. Так, словно это оскорбление. — Спасаешь жизни. Тебе… нельзя.

Варг не должен убивать, — бьётся в виски первый закон, и выход, который нашли даарду-отступники — леденит, но страшнее леденит голос Хааты:

— Молчи, сестра. Ты клялась ему… дала большую клятву. Своей кровью. Слушай ещё. Они не знают, что ищут, — она кивает на бессильно лежащих сородичей. — Что он слышит. Куда ведёт их. Что хочет освободить. Спасти.

Спасти… заполняя собой своих же сородичей, заставляя их скитаться, искать неизвестно что, нападать на магов, биться в безумии. Что можно спасти — такой ценой, ценой своего народа?

«Всех», — говорит внутри неё древний, плесневый голос — словно она случайно заразилась от остальных. Хаата будто чувствует это — потому что выныривает из теней, наклоняется вплотную и шепчет:

— Может, он хочет спасти… Её. Слышит знаки. Видит дальше, понимает, что будет. Я только дурной корень. Не вижу. Не знаю. Но так… — она задыхается и мотает головой. — Так не должно быть. Ты спасаешь живое, дала клятву, ты Пастырь… береги живых. Не ходи за мной, сестра.

Взгляд у Хааты говорит куда больше, чем слова: там открытое предупреждение. Не соваться, не лезть, потому что Всесущий могущественен — и страх, что вмешательство Гриз может невольно всё испортить, выдать её верховному жрецу, выдать остальных…

— Но почему они ведут себя так? — Гриз заканчивает с зельями, Хаата — со своей фляжкой, они выходят из-за решётки, и даарду закрывает засов. — Это больше похоже на безумие или болезнь.

— Коснулись чужой силы. Чужой воли и чужой боли. Слишком близко от солнца можно сгореть. Полные сосуды часто трескаются. Здесь камень — нет земли, плохие корни. Тут им легче.

Гриз представляет, что в таком случае значит «тяжелее» — и в спину ей будто дует холодным воздухом.

— Но как же они тут…

— Завтра их отсюда увезут. По воде.

Они уходят из подвала, заполненного перламутровыми и голубыми отблесками — и спящими терраантами — марионетками чужой силы. Хаата всё говорит на своём языке, очень быстро, поскрипывает и посвистывает под нос: увезут на корабле, за Вейгорд, за Тильвию — в мёртвое место, там корни не слышат, травы не говорят…

— В Алчнодол? — Хаата по привычке сплёвывает сквозь зубы, потом кивает, добавляет:

— Там Она мёртвая. Там… он не достанет.

Оека слов обмелела, но за неровной плотиной ещё полно горькой воды. Боли о жертве, на которую обречены собратья — если Алчнодол у Магов Камня постепенно забирает магию, то ведь и терраанты там будут навеки отрезаны от своих способностей: не прочитают звонкую перекличку птиц, не ощутят счастье весеннего леса, — отсечены от Пуповины, от Ардаанна-Матэс навеки.

— Но как же они там будут…

— Плакать, — падает в ответ, тяжкое.

Если даже Хаата до сих пор чувствует себя неуютно в каменных зданиях, если ей нужна живая природа рядом, то остальным, таким же как она…

Гриз усилием воли словно поворачивает рычаг подвесного моста внутри себя.

— Там их встретят? Или… как они будут жить?

И вообще, на какие всё это средства, — интересуется внутри кто-то подозрительно похожий на Гроски. Нужно ведь оплатить это помещение. Договориться с этим подозрительным сторожем. Нанять корабль, проводников, потом ещё как-то обустроиться в Алчной Долине…

— Ты мне давала много, сестра. Долго давала ваши деньги.

Гриз словно подсекают под колени — она удерживает равновесие и останавливается посреди тропы. И таращится на смущённую Хаату. Не в силах поверить, что не поинтересовалась раньше — как она вообще распоряжается заработками.

Сколько я ещё ухитрилась пропустить у себя под носом?

— Твой Олкест, — Гриз вторично пытается поймать равновесие, — говорил, там община. Не бэраард… пустые, много пустых. Научил, кого спросить, кому сказать. Говорил — там хорошие люди, помогут.

И наверняка ведь они ещё раньше Перекрёстков обговаривали — Хаата начала пропадать где-то в конце года. И Янист не обмолвился ни единым словом — это же не его тайна. Да и едва ли Хаата с ним откровенничала — спросила, да и всё.

Гриз стоит, пытаясь унять головокружение. От бесконечного дня и внезапного понимания.

— Это не первые, кого ты отправляешь.

Хаата отворачивает лицо — чтобы не дать Гриз увидеть что-то лишнее.

— Знаю тебя, сестра. Говорю: не ходи, не помогай. Зелья, деньги, община — всё есть… будет. Не надо, не помогай. Не затем тебя сюда звала.

Гриз кажется, что она видит — стыд. В склонённой голове Хааты, в приглушённом голосе, в пальцах, терзающих грубую накидку.

— Хотела, чтобы ты увидела. Чтобы поняла.

Больше Хаата не говорит ничего — прерывисто выдыхает и растворяется в тенях деревьев.

* * *

К оконному стеклу липнет раннее тепло: на юге зимы коротки. Дикт прогнал суровые ветры на восток, и стекло покрывается серо-серебристой тонкой взвесью. Похожей на ту, что в глазах безумных даарду.

Водная Чаша бросает на стол голубоватые отблески. Гриз прикрывает светильник из желчи мантикоры, и отблески заполоняют комнату — как те, в подвале.

Вот-вот в оконное стекло ударятся ладони: «Освободи! Освободи!!»

Узников, которые теперь стали жильцами в её крепости. Крепость разрослась за годы. Превратилась в город, наводнённый жильцами: терраанты и нойя, охотник Норн, его жена и маленький сын, Истинный варг с фениксом и другие варги…