Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 3 (страница 79)
Никого.
Ты хотела спросить, Мел, что делают мои сородичи с теми, кто переступил черту? Предоставляют своей судьбе. Те, кто преступил первый запрет, несут ответственность перед властями — если убили людей. Перед хозяином животного — если умертвили чью-то собственность. Те, кто пролил кровь, несут ответственность лишь перед самими собой да тем, что наградило нас этим Даром. Даже исправлять свои ошибки мы доверяем другим.
Она окунает ладонь в воду, и шрамы резко выделяются на белой коже. Наверное, их можно скрыть перчатками — славными, из мягкой кожи, она надевала целых три раза, на прогулки с Янистом — чтобы самой забыть хоть на миг, что она из себя представляет…
Но натуру не скроешь.
Ладонь щекочет ледяная вода, луна серебрит камешки в ручье. Можно было бы бросить в воду ещё один, связаться… с кем? С дежурным по питомнику? Выслушивать новости, раздавать распоряжения, отшучиваться, что нет-нет, всё нормально, скоро будем… А сердце заноет, и придётся опять брать у Аманды сердечное.
Или шепнуть «Хестер Арделл» — и спросить, почему плакала Крелла, попросить, чтобы отцу передали — что здесь творится… Только вот мать же чувствует её слишком хорошо, а значит — солгать не получится.
Можно ещё положить в ручей другой сквозник. Камень, полученный из рук того, кому не повредит никакая слава. И… попросить помощи? Спросить, чего он добивался, когда подсылал к ним гильдейского охотника с перекупленным контрактом?
Гриз хмыкает и не достаёт сквозник Шеннета из кармана. Некого вызывать. Нечего говорить. Все знают то, что должны знать, разве что вот…
В водах ручья — магический голубоватый блеск. Как будто её кто-то вызывает без сквозника. Или она пытается вызвать кого-то. Кто всё равно не откликнется, а если и откликнется — только навредит.
На какой-то миг она слышит насмешливый голос так ясно, что ей кажется — в ручье проступает знакомое лицо. Но нет — это просто луна высеребрила воду.
«Ты говорил мне, что инстинктами не нужно пренебрегать. Что все мы бестии и время от времени нужно идти на поводу у своих инстинктов. Не сопротивляться тяге».
Рубцы на блестящей под светом ладони сплелись в густую вязь.
«Мы с тобой оба беглецы, Рихард. Только я бежала от лёгких путей. Ты же несся прямо по ним, напрямик. Очень скоро мы узнаем, чей метод вернее».
«Всего лишь только перестать бегать. Поддаться инстинкту. Он говорит мне, что меня ждут. И мне нужно узнать — что произошло с Креллой. Думаю, если она варг крови — я знаю, что нужно делать».
Голос звучит вкрадчиво, почти встревоженно.
«Открывать клетки, — отвечает она с неожиданной уверенностью. — Или, может быть, крепости. Иногда даже стены крепости — это не выход, Рихард. Ты знаешь, о чём я».
Жаль, что она не смогла бы сказать ему это в лицо. А может — жаль, что он не попытался бы выслушать. И можно говорить только так — глядя в бледный, запрокинутый лик луны в воде.
«Теперь ты знаешь, куда я иду. И что я едва ли остановлюсь. Я всегда знала, куда идёшь ты, Рихард. И я буду надеяться, что ты остановишься однажды».
«Говорят, мы можем просить перед лицом Предвечных Сил. Единожды. Уходя. И я прошу, чтобы однажды… перед тем, как ты сделаешь необратимый, последний шаг… Я прошу, чтобы ты остановился. Вспомнил легенду о бабочке, которая вспыхнула во тьме и холоде, чтобы обогреть людей. И задумался, куда идёшь».
Обратно она возвращается не торопясь. Прикидывая, как поменьше пересекаться с остальными, и какие найти темы для беседы. Так, чтобы казалось, что всё в порядке.
Плану почти удаётся следовать. Гриз раскланивается с хозяйкой: «Спасибо, да, всё хорошо», машет Мел: «Связалась, утром поглядим, давай, спи». Ободряюще кивает Янисту: «Ты как, в норме? Вот и хорошо, вот и славно…» Остаётся только Аманда — проницательная и опасная, чующая и ложь, и зелья. Аманду нужно отвлечь, занять её мысли, и Гриз поскорее проскальзывает в отведённую ей комнату и дожидается, пока туда приходит травница с кубком в руке. От кубка слабо тянет молоком, мёдом и тимьяном.
— Успокоительное. Отогнать дурные мысли, дать силы… давай-давай, пей до краёв, сладкая.
— Мне-то зачем? Вот Янисту…
— Уже была у него — мальчик заснул. Хотя изо всех сил старался держать глаза открытыми. Тревожился о ком-то? А может, ждал, что кто-нибудь зайдёт, посидит у изголовья, подержит за руку…
Аманда воркует умильно, и Гриз со вздохом потребляет зелье. На губах остаётся терпкая горечь — наверняка ведь и сердечного намешала на всякий случай.
— Ну да. Я бы зашла, а он из-под одеяла — шасть. «Гриз, ну, это же неловко, что я лежу, да я в порядке, да я очень рад тебя видеть…» И как его потом усыпить…
— Есть разные… интересные способы.
— Угу. Прогулка под луной. На пятнадцать миль. Отлично вырубает, по себе могу сказать.
Аманда, напевая сквозь зубы, перестилает постель, пересыпает травами — от клопов и дурных снов.
— Эмейо-то, сладкая… есть, конечно, и более пикантные методы, но — ах, ты права, мальчик, кажется, не готов. Жаль, жаль… Может, он сумел бы обаять эту Креллу. Тогда, может, Рихард… ах, нет, ты же решила не вмешивать его… Так, может, стоило бы вызвать сюда Лайла? У него всегда полно интересных идей.
— Посмотрим с утра. Мог бы пригодиться, только он сейчас может и не откликнуться. Пытается кое-что выяснить о пропавших охотниках-одиночках.
— Ах, как интересно!
Аманда заканчивает с постелью и теперь идёт заниматься остывающим камином — шепчет заговоры на огонь, сыплет на дрова щепотку того и сего — и отсыревшие дрова дают яркое, тёплое пламя.
— Ты свила для него «Милость Перекрестницы».
Пламя вспыхивает особенно ярко — словно нойя перестаралась со снадобьями.
— И не сказала, что нужно отдариваться. Он тебе нравится?
— А тебе не нравилось бы, когда на тебя так смотрят? Клянусь тропами Перекрестницы — никто из моих кавалеров не додумался принести мне беспамятников. И браслет на Перекрёстки был очень хорош. О! А какие истории Лайл рассказывает за чаем! Если бы сама не видала его магию в действии — сказала бы, что Камень дал ему Дар Сказочника. Слышала ты ту историю о семидневной карточной игре?
— Какие-то боги упасли, видимо, — Гриз не любит брюзгливый тон, но сейчас он даётся без труда. — Извини. Не хочешь отвечать — не нужно.
— Лайл Гроски… — Аманда потягивается и обращает к Гриз улыбающееся лицо, — интересный человек. Хороший ли — этого не скажу, все мы ходим по разным путям под Луной Её… Но с ним не скучно. Я думала подарить ему ночь, даже две. Хоть он и не в моём вкусе, ты знаешь.
Нойя любят лихость и красоту. Щедрые и широкие поступки, молодость, горячую кровь. За почти три года, что Аманда провела в питомнике, она заводила короткие романы с мужчинами — всегда с красавчиками. Не уделяя больше одной ночи — ни богатому магнату из Крайтоса, ни ясноглазому, широкоплечему кузнецу из Тильвии.
— Весна в воздухе, — напевает Аманда на родном наречии, — Даритель Огня шлёт огненные стрелы, и сердца тают, а тела хотят пламени. Весна идёт, и соки земли скоро потребуют своих подарков — ах, особых ночей… Может, мне стоило бы поискать среди молодых и красивых? Этот законник Тербенно совсем неплох с виду. И, конечно, Рихард теперь свободен, так ли, сладкая?
Шпилька, как живая, выскальзывает из рук и несётся к полу, Гриз подхватывает её — и теряет две другие, те точно сговорились для побега…
— Рихард?
Аманда качает головой, придвигает к камину стул. Идёт доставать из сумки вязание.
— У нас с ним были ночи, ты знаешь, конечно. Три ночи — когда он только пришёл в питомник. Он любит поиграть, и красив, и в постели очень хорош, и с ним тоже нескучно, на свой лад. Вот только греть он совсем не умеет, ай-яй, как грустно: нойя же так любят тепло…
— Думала, вы сами согреете, кого угодно.
Тёплый пушистый шарф тянется из-под спиц Аманды, а та смеётся тихонько.
— Иногда мы просто делимся. Нойя всегда стремятся, чтобы кровь их была горяча. Оттого так голодны до тепла: любим костры, вина, танцы. Вольным бывает тяжко согреться, потому и любовь наша вспыхивает, обдаёт жаром — и гаснет, как осенний костёр. Потом разгорается вновь — с другим. Только вот из-за нашей любви к теплу мы так чутки к холоду. И быть рядом с ледяной пустошью… о! Нужно либо не уметь мёрзнуть, либо пылать изнутри слишком жарко и оттого желать холода.
Отзвуки ночей с Рихардом Нэйшем процветают на щеках жаром. Я не холода желала, — хочет сказать Гриз — и спотыкается об очевидное «Чего же?»
— Да и к тому же очевидно было, на кого он охотится, с первого дня, на Псовом Побоище. Помнишь тот день, когда ты позвала его из шайки Неясытей? Помнишь, что я сказала тебе тогда?
— «Это очень плохая идея», — невесело усмехается Гриз. — Ты и до сих пор думаешь так?
— Нет, сладкая.
Спицы звенят-звенят, в такт словам. Словно по капле вытекающим из прошлого.
— В тот день на арене среди Неясытей… я увидела белую смерть. Что увидела в нём ты, что заговорила с ним? Не отвечай,