Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 82)
Так и не успел задать основной вопрос — но тот явился сам.
«На что ты надеешься?» — вопрос прокрался в её крепость под покровом ночи и теперь вот бродит по улицам, ища чего-то… или кого-то, как она.
«На что рассчитываешь?»
На чудо, — хочет отозваться Гриз, но даже мысленно осекает себя (слишком много чудес для одного города). И поясняет неотступному, упрямому вопросу, который в ее воображении — рыж, как один маг воды:
— Знаешь, что для варга важнее всего? Не умение бодрствовать или хорошо бегать. Не слух, не обоняние… даже — не искусность соединения с животными. Чутьё… высшее ощущение, почти предвидение, которое даётся только тем, кто потом станет учить иных варгов.
Понимать, что правильно, а что нет. Ощущать, как поступить, и на кого опереться, и где быть. Моя наставница говорила, что оно у меня есть — я была уверена, что едва ли.
Но это звенит в моей крови. Это — единственно правильное, то, что я должна быть там, на площади… чтобы что? Узнать своё место? Отдать жизнь за дюжину алапардов или вместе с ними? Попытаться нарушить планы Мастера, который решил устроить представление ради идей прогрессистов?
Может быть, чтобы понять — почему меня преследует пламя в небесах. Огненный росчерк крыльев — то дальше, то ближе. Согревающий словно отголосок переданных через Джемайю слов: «Иди без страха, сестра».
Безумно — надеяться на кого-то, кого даже не знаешь. Словно откидываться — и падать назад в твердой уверенности, что подхватят. Гриз могла бы сейчас испустить призывный клич, взглянуть фениксу в глаза и хотя бы попытаться спросить о его хозяине. Или, если варг един с фениксом прямо сейчас, — спросить: «Кто ты и чего ищешь в этом городе? Почему скрываешься? Чего хочешь?»
Но улицы вокруг неё — пахнущие застарелой кровью, дождем и ложью, — подсказывают, что она не получит ответ. Потому что не время, и потому что несущественно, и потому что Луна Мастера уже проступает в небесах.
И Белая Площадь впереди. Во всех городах Кайетты они — Белые, подражание Белой Площади Акантора, той, что перед Башней Кормчей. Эта же — едва ли не единственная, сменившая цвет и название. Алые пятна — и Площадь Явления, и неужели никто из тех, кто стремится сюда так настойчиво не слышит, с каким зловещим предопределением это звучит?
Гриз Арделл плотнее набрасывает капюшон на лицо. И даёт себя утащить ручейкам зевак — влить в широкую реку тех, кто жаждет прикоснуться к чуду. Голоса — шум моря и крики чаек над ним, и они до скелета обгладывают каждую весточку.
— Варги… эти самые… видели их, говорят!
— Только их, говорят, то ль дюжина, то ль две…
— Алапардов?!
— Да варгов же!
— Щит Людей так и сказал: знаю ваш план. Вот, видать, приперлись все — выполнять…
— Тейм! Тейм, скотина, куда умотал! Пошли назад, говорю! Ты слышал, Тейм? Там толпы варгов пополам с алапардами! Тейм, куда тебя несёт в это побоище?!
Но Тейм уже ускользнул, растворился в людской осенней реке — хмурой, мутной, шумной. В толпе, где властвуют крики предсказателей да гадалок да носится любопытство и неистовая, въевшаяся за годы жажда.
Жажда чудес. Те, которые живут на их осколках, наконец-то идут получать своё собственное чудо, увидеть своими глазами, обнюхать и ощупать. И прячется ещё одна жажда — за набрякшими красноватыми веками, и стиснутыми усталыми губами, за посеревшими щеками, похожими на камень выветренных стен.
Желание, чтобы тебя защитили.
Желание верить катит реку людей к Белой Площади, и Гриз старается не утонуть в её волнах. Осторожно выгребает, затаивая дыхание, скользит мимо разгоряченных тел, огибая драки и давки, проходит там, где, кажется, уже не протиснуться.
Улицы вокруг Площади Явления набиты куда плотнее, чем в день той самой ярмарки. Растоптаны букеты у домов, и сама площадь кажется — гомонящим людским омутом, в который втягиваются всё новые тела.
В центре омута — пустое пространство, незримая сцена. Может, постарались люди Сирлена Тоу, а может, это артефакты Петэйра. Или жители сами не рискнули соваться туда, где возвышаются три алапарда, которых придавливает к земле кудрявый малыш на постаменте. К дому, возле которого стоял
На этих плитах, у ограды резиденции мэра, теперь стоит оцепление. Стража Сирлена Тоу — пара дюжин молодчиков с крепкими челюстями. И законник Тербенно — прячется под серым капюшоном, но его выдают пальцы — до побеления стискивают костяную дудочку…
Вы знаете лунные мелодии, законник Тербенно? Знаете — мелодии для хороших представлений? Для чудес? Так сыграйте их, потому что блеклая луна напитывается серебром — и становится одиноким светильником, властвующим над широкой сценой. Приподнимается невидимый занавес.
Они являются в шуме расступающейся толпы, в криках задавленных, в воплях: «Идут! Идут же!!»
Три варга с закрытыми капюшонами лицами. И девять алапардов — что окружают варгов кольцом.
Шествуют по Большой Торговой — и в людском море начинается отлив, люди втискиваются в переулки, запруживают собой садики и дворики, влезают в окна — только бы не коснуться…
В театре должно быть тихо — до финальных аплодисментов. Публика понимает это, потому смолкает — вытягивая шеи, тараща глаза. Публика переминается с ноги на ноги и сопит, облизывается и дрожит… Но не уходит.
Жажда чудес — сильнее страха.
Шумит вода в почтовых каналах, за бронзовыми решётками — и бледный лунный свет играет на брусчатке площади живым серебром. Тёмно-бордовые пятна мнимой крови — вот-вот покажутся настоящими…
Варги останавливаются, не дойдя до памятника Чуду Энкера.
Три переплетённых бронзовых тела алапардов — на постаменте. Девять медово-золотистых тел — внизу. Послушны велениям невидимого артефакта. Гриз видит Шалфея и Лаванду… наверное, все остальные алапарды — тоже из тех, которых якобы Ребенок Энкера забрал у якобы варгов.
Но горожане-то вряд ли различают алапардов в лицо.
Звери безучастны, немы — не актёры, но декорации. Актеры — те, что под капюшонами. В них заметно легкое театральное волнение: никогда перед такой публикой играть не приходилось… Обмениваются едва заметными знаками: начнём, что ли?
— Слушайте все! — Голос ровными волнами катится над площадью. Заученные паузы, идеально выстроенное придыхание. — Внемлите нам, подсудимые! Двадцать пять лет назад мы пришли сюда, чтобы предупредить!
— Предупредить тех, кто творит зло! — хором помогают двое. — Предупреждение тем, кто возомнил себя над природой! Предупреждение!
— Тогда нас остановили, но мы добились своего.
— Мы предупредили! Предупредили вас всех! Мы всех предупредили!
В людском море, зарождается буря. Вскипают и молкнут пораженные голоса: «Это они… говорят, они были… тогда! Когда Резня!»
А те, кто неумело, топорно притворяется варгами, теперь говорят, сплетая голоса — и цепь из фраз наотмашь хлещет по толпе:
— Мы предупредили вас, но вы не вняли…
— Мы показали вам, но вы не поняли…
— Вы возомнили, что можете стать выше живого…
— Вы, людское отребья, порча на теле Ардаанна-Матэс…
— И потому мы пришли вас судить — и пусть это будет предупреждением другим! — вскрикивает тот, что в середине.
Пьесу писал бездарный автор. Ставил бездарный режиссер. Хочется рассмеяться над этим спектаклем для малых детишек. И над теми, кто ему верит.
— Природе не быть у вас в рабах — говорим мы, Пастыри чудовищ!
— Ваша кровь зальёт эти плиты!
— Это будет лишь началом!
— Пусть все знают, пусть знают — лишь началом!
— Вам вынесен приговор! Да начнётся истребление!
Медленно поднимаются алапарды: хвосты прямые, на мордах — ни тени мысли, нет даже ярости… разворачиваются к толпе с оскаленными мордами. Передние ряды людей понимают наконец — к чему идет, и торопливо начинают подаваться назад, раздаются панические вскрики женщин, и надежда над толпой становится отчаянной, отвердевшей, как бронза. Тербенно рвётся с места, но законника удерживают, что-то шепчут на ухо. Что он не остановит в одиночку девять алапардов? Что не ему — с костяной дудочкой — останавливать Вторую Энкерскую Резню.
Что это по силам лишь чуду.
Чудо шагает из толпы. Вытягивает ладонь — чуть заметно светящуюся во тьме. И алапарды всё так же равнодушно ложатся на брюхо, и начинают ползти — вдевятером, по запятнанным камням площади… распластываясь под ногами, купаясь в лунном серебре.
Отражением того дня — когда ползли двое. Пачкая белые плиты алым.
Поражённый, хриплый выдох над толпой. Одинокое «Дождались» взлетает над шумом воды в каналах. Останавливается Тербенно, который почти уже вырвался из рук охраны.
Гриз трогается с места: сначала — за памятник, потом — поближе к тем, в капюшонах. Те недоуменно пятятся, изображают растерянность, поражение… страх.
— Кто… ты?
Чудо откидывает капюшон — и вздох становится восхищённым.
Ирме Кэрт будет, что рисовать.
Тот, кто вышел против варгов — высок и золотоволос. И прекрасен неземной, невозможной красотой: у него синие глаза, и ровные брови, пухлые губы и подбородок чудесной формы, и он похож на посланца божеств или вдохновенного пророка — если, конечно, их волосы ниспадают золотым каскадом по плечам.
Только с кожей Петэйр перебрал, когда создавал себе облик. Кожа слишком бледна — и она едва заметно светится, и вообще, от всего облика исходит свечение. От этого человек в темном плаще кажется легендой, божеством.