Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 63)

— «Рихард»? — такое ощущение, что Пухлика Конфетка покусала. Кроме Грызи разве что она зовёт Мясника по имени.

— Всегда называю по имени тех, кому предстоит отлупить для меня банду шулеров, — Пухлик говорит, заворачивая Лортена в одеяло — до состояния гусеницы. — Хотя ты права — надо бы подумать над чем-то менее фамильярным… Тебе кресло пойдёт или уступить место рядом с нашим невыразимым?

Сдвигает свёрток с Липучкой на край кровати. И щедрым жестом указует на второй край.

— Нет уж, кто я, чтобы вам мешать.

Пухлик мечет в меня ухмылку и подушку. От первой уворачиваюсь, вторую ловлю. Сворачиваюсь в кресле, накрываюсь курткой.

— Не больше двух часов.

— Я тебя умоляю, — откликается Пухлик, который преспокойно закидывает ботинки под кровать. — Мы измотаны, там вовне — «удильщики» и Нэйш, причем я точно знаю — кто страшнее… И к тому же свиночка свято блюдёт режим, ты что же — хочешь сдать позиции хряку-пропойце?

— Он по сравнению с Лортеном — академик!

— Не спорю, — Пухлик любовно хлопает по окукленному Липучке. — Хорошо бы, сверху верёвками прикрутить… в учебке законников это называлось «мясной рулет»…

Дальше слышен могучий зевок. Который почти сразу перерастает в похрапывание. — Мфрр… — выдаёт Липучка из одеяльного кокона. — Дикие звуки… дикого питомника.

Согреваюсь под курткой. Вслушиваюсь в утреннюю всемировую возню. Пронзительные звуки сельского юга. Вопли гусей, ржание лошадей. Скрип колёс. «Удильщики» травят под окном байки и поплёвывают. Удивляются, что их товарищи всё не идут. Гром кастрюль и сковородок на кухне, звяканье бутылок, хозяин покрикивает на прислугу…

Потом меня вырубает, несмотря на бодрящее. Отключаюсь вчистую, уплываю в глухую, мягкую темноту.

В неё иногда только залетает стук в далёкую дверь.

И мерные звуки падающих тел.

* * *

Очухиваюсь от здоровенного всхрапа рядом. Пухлик задаёт жару — раскинулся на кровати. Подхватываюсь, первым делом вижу тени — длинные, дело к вечеру.

Потом в глаза кидается разворошённый кокон из цветастого одеяла. И то, что угол комода отодвинут от двери.

Черти водные, да какого…

Ругаясь, несусь в уборную, сую голову под умывальник. Набираю ковш воды, опрокидываю на Пухлика. Тот скатывается с кровати и выдаёт сипло:

— Не в курсе, к чему могут сниться пьяные свинобабочки?

Молча киваю сперва на постель, потом на комод. Пухлик трёт глаза со скорбным видом.

— Понятно. Бабочка вылупилась и упорхнула. Будем надеяться, встретится с одним нашим знакомым, который… любит засовывать в рамочки всякое крылатое. Что в коридоре, кстати?

Выглядываю в щель, которую позволяет открыть комод (непонятно, как Липучка туда просочился). В коридоре никого. Там, куда уводит коридорный изгиб, слышатся слабые постанывания и невнятное: «Ну, вот какая подлюка, а ещё говорили — аристократ». И ещё кто-то топчется, перешептывается: «А точно тут? Эти-то чего лежат?» — «Да тут вечно кто-то валяется не в себе, нам же сказали, здесь она!»

— Вир знает что.

Шлейф от Лортеновского одеколона жиже не стал — уверенно ведёт вниз. Так что мы с Пухликом тихо спускаемся по лестнице в общий зал.

— О-о-о-о-о!! — Липучка опознаётся по страстно-страдальческому воплю и простиранию рук. И ещё он сидит за центральным столиком. — Мои великодушные спасители! Хозяин, вы видите? Нам, то есть им нужен завтрак, то есть ужин!

Физиономия у Липучки смятая и восторженно-похмельная. А хозяин зыркает с опаской. Подходит, исподлобья глядит на Гроски:

— Четыре бутылки?

— Без вина, — отчеканиваю я, и с соседних столиков начинают пялиться.

— Не слушайте эту легкомысленную барышню, — возмущается Липучка. — Это… мои подчинённые, да. Можно сказать, я им отец родной. К слову, кто подоткнул мне одеяльце? Хозяин… куда… куда?! Боги, это просто юдоль трагедий.

Лортен несёт такую пургу, будто он уже успел хлебнуть.

А Пухлик ухмыляется.

— Сейчас познакомишься с местной кухней. Надолго запомнишь. Кстати, а с чего это на нас так поглядывают?

— Потому что считают чокнутыми, сын мой, разве неясно, — снисходительно поясняет Лортен. — Понятия не имею, что тут было днём… но ходят слухи о каких-то телах в коридоре.

Приходит разносчик, приносит воняющее рыбой хрючево. Косится со страхом.

— Я был о южном гостеприимстве лучшего мнения, — страдает Липучка и разбрасывает укоризненные взгляды. — Ни угостить… и ни медницы в долг, вообразите себе. И эти взгляды — будто сотворю с ними лютое непотребство!

— Ой, кто ж их на такое надоумил-то, — невинно бормочет Гроски и вылавливает из своей миски рыбный хвост.

— Ужасное место, — брюзжит Липучка. — Ужасное место, грубые люди. Вроде той буйной компании, которая искала какую-то красотку. Белокурую красавицу, да. Сбежавшую от нелюбимого жениха. Они были пьяны, вообразите себе, и угрожали мне, словно последнему простолюдину! И ни один, к слову, не дал мне в долг…

— Та-а-а-к… — это уже я. Потому что слышу, как наверху кто-то снова барабанит в дверь. Видать, в ту самую, многострадальную. — Что ты с ними сделал?

Лортен хихикает под нос и радостно указует ложкой на лестницу слева от стойки.

— Сказал, что им нужно её поискать в восьмом номере.

Пухлик тихонечко впечатывает лицо в ладонь. Мне, в общем-то, добавить нечего.

Добавляют звуки в коридоре. Первый — скрип двери. И дальше, почти подряд:

— Мужики, это не блондинка!

Бдыщ.

— На него что, магия не дей…

Хрясь.

— Аа-а-а, па-ма-ги-ти!

Уи-и-и-и, шлёп! По ступенькам на животе скатывается южного вида мужичонка. Следом неторопливо сходит Мясник, оправляя белый сюртук (охи и аплодисменты невидимой женской аудитории). Перешагивает через мужчинку, проходит через примолкший зал и присаживается за наш столик возле Пухлика, бросив при этом: «Добрый вечер».

И с невозмутимой ухмылочкой принимает три ответа: «Пошел ты», «У тебя не найдется пары монет?» «А он добрый?»

— Слегка шумновато, — сетует Живодер и откидывается на стуле. — Вам, случайно, неизвестно, почему к моей двери началось паломничество вооруженных людей?

— Три сотни версий, — Гроски поднимает палец. — Может, они собирались похитить твой костюмчик…

— Увидели тебя хоть раз и захотели дать по морде, — помогаю я.

— …или, кто там знает, может, они хотели полюбоваться на единственного, кто способен оценить местную кухню. К слову вот, угощайся, можем уступить сразу три порции. Надеюсь, это… гм… паломничество не нарушило никаких твоих планов?

— Нет, благодарю, — леденисто ухмыляется Мясник. — Я собирался поохотиться ночью.

Разносчик у стойки упирается и шепчет: «Да не пойду я к этим! Они, вон, говорят, чуть Вельекта не утопили в его же вине». Так что к нам крадётся хозяин. Совсем издерганный.

— Господин… за счёт заведения… может быть, виски, у нас в коллекции есть отличный год…

Липучка разевает рот, будто голодный птенец феникса. Мясник отвечает одним из этих своих взглядов: «Ты посмел меня прервать, я уже заказал на тебя рамочку».

Хозяина сдувает неведомым ветром.

— Собирался? — потеет Пухлик там на своём стуле. — Это надо понимать, как…

— О. Небольшая перемена планов, — Нэйш оглядывает нас, как гурман — блюда в меню. Выбирает, в кого первого всадить ножичек улыбки. — Знаешь, Лайл, я решил к вам присоединиться. Пьяный яприль — случай нечастый. Ценные наблюдения. И небольшая подстраховка для вас. Мало ли, что может пойти не так.

Мразь даже не скрывает, что собирается с нами рассчитаться. За весёлый денек в компании местных уголовников.

Лортен цветёт.

— Это прямо-таки любезно с твоей стороны! Как там было в поэме об идеальном гражданине? «Поможет и в драке, и в пьянке?» Упс, это местная застольная.

— Чёрта с два, — отчеканиваю я. И всаживаю клинок в стол. — Катись, куда шёл, нам хватит одного придурка на выезде.