Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 52)
— Уииии, — говорит яприль недоуменно. Но подпускает охотно, даёт почесать бочок, хрумкает морковкой. Вслушивается в мои слова, какая ж он лапочка, и что мы теперь с ним друзья, и вот, надо бы ему немножко поспать, а потом поедем мы в питомник, а там у него еще больше друзей появится…
От свинюши несёт сладковатым запашком прелой листвы. И здоровым таким перегарищем.
— Это было… воистину эпично, да!
Липучки тут ещё не хватало. Не слишком-то верной походочкой выходит из-за белой, увитой лозами стены. Утомлённо к этой самой стене прислоняется и продолжает:
— Я бы сказал, это в духе баллад позднего Тадевра Витии. Выдержка и хладнокровие перед лицом первобытной ярости. Победа здравого ума над низменной скотиной. И это непременно, вот прямо непременно…
Спинным мозгом осознаю, что он собирается сделать, но помешать не успеваю.
— …надо отпраздновать, — заканчивает Липучка и со смаком откупоривает бутыль, которую притащил с собой.
Вино плещет ему на ладонь. Выдержанное и духовитое.
Тадевр Вития в своих поэмах про такое писал: «И пала тишь».
— Боженьки, — успевает сказать Пухлик.
— Кретин, — успеваю сказать я.
А достать снотворное с пояса — не успеваю.
Учуявший запах выпивки яприль с богатырским: «Урррряииии!» берет с места в карьер. Стремительным свинским галопом.
Отпрыгиваю в сторону, чтобы не попасть под копыта, но он всё равно задевает меня — вскользь, окороком цепанул… качусь в кусты.
Над головой орёт как заяц Липучка. Переворачиваюсь и вижу, что он пытается задать от яприля стрекача. Истеричными прыжками. И бутылка в воздетой руке.
— Брось бутылку, кому говорю, — вопит откуда-то Пухлик.
Вскакиваю — как раз когда Лортен отшвыривает бутылку. В смысле, швыряет. В морду яприлю.
Успеваю еще подумать, что, если поранит — убью.
Но яприль — молодцом. Замирает на месте. Неторопливо слизывает с морды вожделенное вино. Потом еще с земли подбирает пролившееся. Достаю всё-таки клятую ампулу — вдруг да это его хоть малость замедлит.
Плохо, что я так далеко. Свинтус, пока несся за Лортеном, отмахал по полю ярдов двести. Пытаюсь тихо сократить дистанцию, чтобы можно было швырнуть ампулу. Яприль всё-таки слышит, поднимает голову и смотрит подозрительно.
На морде написано: он понял мои намерения. Потому он с насмешливым хрюканьем уносится в дальние дали — ныряет себе в виноградники.
— Ну, — говорит философски Пухлик, появляясь из-за крыльца (вот он где схоронился!). — Теперь мы знаем, как выглядит психологическая зависимость.
ЛУНА МАСТЕРА. Ч. 3
ЯНИСТ ОЛКЕСТ
В «поплавке» было… скверно. Водную карету швыряло в невидимых и мощных потоках, в салоне попахивало псиной. И ещё эта карета уносилась всё дальше от Мелони и ее нового задания. Бешеный яприль — притом, что Мелони еще и отправилась на вызов в компании Лайла и Лортена. Единый, я себе не прощу, если с ней что-то случится…
— Это было так уж необходимо? — процедил я, когда Фреза вернулась из угодий Вельекта за нами.
Невыносимая Арделл пожала плечами, запрыгивая в карету через широкую полосу воды.
— Ну, во-первых, мне и правда нужен там кто-то законопослушный. А во-вторых — это ради вашего же блага, господин Олкест. Вы в последнее время уж очень усердствуете, и если бы я еще и послала Мел с вами на выезд — не факт, что вы вернулись бы с выезда.
— Считаете, мне нужно отступиться?!
— Считаю, что Мел нужно дать возможность малость подышать.
Это было сквернее всего. То, что мне предстоит выезд с невыносимой. Грубящей благотворителям. Кричащей на вольерных. Во весь голос рассуждающей на кухне о помёте виверния.
И потакающей проклятому господину Нэйшу.
Неимоверно раздражающей — словно вечно воспалённая, кровоточащая царапина. Каждой усмешкой, приказом, жестом…
Голос учителя Найго совсем изглодал меня в последние дни. Я от него отмахиваюсь, от этого голоса, но в блеклой осенней голубизне неба так и видятся знакомые глаза, и паутины на деревьях всё напоминают серебро в волосах. И голос спрашивает одно и то же: разве после того случая с фамилиаром я не понял — какой она человек, разве не осознал, как заблуждался, разве не должен чувствовать себя виноватым…
Должен. Чувствую. Но сильнее вины — постоянное раздражение. То, которое заставляет меня отмахиваться от понимающего голоса внутри. Не видеть голубизну глаз.
Потому что Арделл — невыносимая, и точка.
— Господин Олкест.
Арделл сидела напротив — освещённая блекло-голубыми отсветами ракушек флектуса. Смотрела с вечной иронией — будто на ребенка.
— Что вы знаете об Энкере?
«Что ты на нём помешана».
Вздор — это было бы неучтиво, я же решил держаться с Арделл с холодным, вежливым достоинством.
— Вы, видимо, имеете в виду Энкерскую резню? Извольте. Всё случилось в 1572 году от Прихода Вод. Тридцать третьего… в последний день Луны Дарителя Огня. В этот день в городке Энкере была весенняя ярмарка. На улицах собрались толпы народа. Были и зверинцы, и приезжий цирк. Большинство источников сходятся на том, что всё началось именно с цирка, хотя что именно там случилось — выяснить не удалось.
Вспомнилось в голубом сумраке — мимолётно и остро: мне шесть, отец рассказывает о Дне Энкера, который случился за два года до моего рождения… Тогда ещё не были написаны книги, а слухи были фантастичнее некуда. О вырвавшихся из зверинцев драккайнах. О сотнях алапардов, которые почти уничтожили город.
Действительность оказалась скупой, мрачной и кровавой.
— Так или иначе, два… в некоторых источниках — три алапарда взбесились.
Самец и самка, — едва слышно откликнулась Арделл. — Хозяин цирка не рассчитал удар и убил их детёныша. Алапарды мирные и поддаются дрессировке, пока вы не трогаете их стаю. Но если вдруг… это — «кровная месть». Состояние такое же, как у яприлей и мантикор при ранениях. Алапарды перемещаются с огромной скоростью. И убивают всех на своём пути.
— Вам, разумеется, виднее, — потому что, о Единый и все его ангелы, это же варг, который постоянно таскает за собой алапарда, кормит его с рук и засыпает у камина, обнимая за шею! — Итак, эти алапарды впали в состояние бешенства и начали убивать народ на улицах. На заполненных людьми улицах. Насколько я понял из книг — они просто пронеслись по ярмарке, разрывая всё, что попадалось под когти и клыки. Количество жертв до сих пор считается спорным: молва, конечно, всё сильно преувеличила. Но в любом случае — несколько сотен.
К этому Арделл не добавила ничего. Оперлась локтем на колено и уставилась на меня — готовая слушать в такой вот нелепой позе.
— Алапарды, убивая людей, продвигались к главной площади Энкера… Белая площадь, теперь площадь Явления. Там тоже были гуляния, так что и там они смели не меньше сотни человек. А затем их остановил ребёнок. Дитя Энкера, Чудо Энкера, Десятое Чудо Кайетты… у варгов нет для него особенного названия?
Арделл качнула головой.
— В общем, в момент всеобщего отчаяния на площади явилось чудесное дитя — канонично его изображают в белом, с золотыми локонами и синими глазами. Оно протянуло руку к алапардам — и…
Сарказм смялся, ссыпался в горло пеплом. От остатков чужой боли. Жутких картин, которые приходили после отцовских рассказов — на границе яви и сна.
— Они остановились. Сперва прекратили убивать, а после и вовсе поползли. Две окровавленные твари, по площади, которая когда-то была белой. К ногам ребёнка, словно к ногам своего господина или божества. И когда они доползли — они остались лежать там, у его ног, мертвыми. После этого Дитя Энкера исчезло.
За стенками «поплавка» шумела вода — будто толпа. Прислушайся — различишь горестные завывания и недоуменные вскрики. Услышишь неистовое рычание, переходящее в заискивающие взвизги. Прикрой глаза — увидишь алое на белом: белые камни и алые следы, белые одежды и алые пасти, и золото шкур и волос, и над всем этим — пронзительная, неземная синь.
Неба и глаз.
— С тех пор Ребёнок Энкера считается чудом. Десятым из девяти официальных чудес Кайетты — таких, как Камень, Кормчая, виры, «пустые элементы» и прочее… Может быть, потому что никто так и не смог его отыскать. Или не смог представить — что он такое: божественный посланник, или просто ребёнок с необычным Даром, или…
Показалось в полутьме — следят глаза. Серые, с приметными травянистыми разводами. Спрашивают — ну как, Рыцарь Морковка? Ты же скажешь это?
— Или один из ваших. Но ведь как раз варгом он не может быть, верно ведь?
— Почему же, господин Олкест?
«Где тебе знать, глупенький Рыцарь Морковка»… Ну что ж, ей придется сильно удивиться — сколько я знаю.
— Потому что все варги сосчитаны с рождения. И рождение любого из них ощущается остальными. Как и смерть. В одной из книг, которые я изучал… неважно. Словом, каждый из варгов ощущает рождение и смерть другого, где бы тот ни находился. Разумеется, я не представляю — как это происходит, и понимаете ли вы, кто именно рожден или умер…
— Не все и не всегда, — перебила Арделл. Обхватила себя руками за плечи — будто старалась отогнать внезапный озноб. — И это… легко спутать. Миг рождения и смерти на самом деле похож — это всегда словно волна потрясения, боли… нечто, что отдаётся в сердце и крови. Сложно описать. Лишь с годами учишься различать оттенки. Понимаешь, о жизни речь идет или о смерти. Наши старейшины, наставники — те ощущают и место рождения. После этого ребёнок воспитывается в общине.