Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 23)
— Этому чего тут надо утром?
— Так к Аманде же, за антипохмельным… Лортена принесло, и он в Чашу как засунулся… Эх! В общем, этот дядька, ну, который, староста Белобочья…
— Что?
Свой голос — как из-под покрывала. Мелкая распахнула глазищи — смотрит, удивлённая.
— Деревня так называется. В Крайтосе.
Небольшая такая деревенька. Три десятка домов.
Под боком у имения Драккантов. Напрямик через леса можно за час к имению выйти. И хмурые сосняки со мхами-валунами — как раз как керберы любят.
— Что он сказал?
— Пф, сказал! Заорал! Вы, говорит, все тут твари нехорошие, мне тут устранитель нужен, а вы издеваетесь! Аманда ему: так мы с главой ковчежников свяжемся. Или вы сами её вызовите. А он не слушает и орёт: мне нужен устранитель, вы куда его задевали? Ну, и по матушке нас всех! А Лортен говорит: держите меня все, сейчас я как выдам… И выдал.
Мелкая морщит нос, брезгливо косится на Водную Чашу.
— Мыть потом пришлось.
Приближаться к поместью Драккантов на сто миль не хочется. Но эти олухи могут и напрямик вызвать Нэйша. Или кого-нибудь из Гильдии Охотников. А то ещё поставят капканы, отравы накидают. Может, отпроситься у Грызи? Слетала бы сама в Белобочье, местность-то знакомая. Выследила бы кербера, бахнула б снотворным, потом к Пиратке — и в питомник.
В питомнике осень сухая и многоцветная, возле поместья Линешентов — влажная, снулая. Будто краски высосали. Оставили серый (дорога), бурый (трясина), чёрный (голые стволы и сам замок). Разбавили блекло-слизистой зеленью на камнях да белесым туманом.
Мерзкое место. Сотканное из стрельчатых окон, паутин да шепоточков.
Работать невозможно: в коридоры обитатели местные повыползали.
— У них что-то вроде семейного сбора вечером, — говорит Грызи, когда я её сменяю. — Потому все и приехали. Традиция.
В комнату Орэйга время от времени являются Линешенты. Разных размеров и форм. В древнющих нарядах с пышными воротниками и родовыми узорами-орнаментами.
Засвидетельствовать почтение.
Нам тоже перепадает от всеобщего внимания. Полюбовавшись на белого-пушистого — Линешенты начинают пялиться. И задавать вопросы.
Меня топят в сочувствии по поводу моей сиротской доли. И спрашивают, когда свадьба. Одна из Змеюк даже пытается отвести в стороночку и прочитать нотацию о традициях рода. Что род, мол, надо возрождать. Потому что нет же ничего ценнее.
— Имейте в виду — мы ждём приглашения, — и выпускает через зубы смешок — мол, честь оказала.
И не сдвинуться с места, как на поганом светском рауте. Можно только наблюдать. Старший сын Линешентов явно сидит на каких-то зельях. Глава Рода успел найти общий язык с Морковкой. Средний сынок подмигивает мне и выдаёт что-то об очаровательном охотничьем наряде. И тут же стрижет глазами платье Гриз.
Голубица наглаживает живот и воркует с задерганным муженьком. Смотрится как что-то двухголовое. Если бы не оценивающий взгляд красноватых глазок Младшего.
Старуха явно не ладит с зятьями и средним сынком. Мелкие Линешенты — подлые копии взрослых. Вытянутые, поднафталиненные с рождения. С туманно-постными рожами.
И не поговорить. Мы оказываемся свитой дохлого геральдиона. Которого выносят на подушечке на середину комнаты. Умиляются каждому жесту. Прикасаются с бесконечной осторожностью.
Орэйг Четырнадцатый принимает поклонение родовитого семейства с мёртвым достоинством. Лежит. Гладится. Шевелит хвостом. Гадит в лоточек и звонит в колокольчик — вызывая ахи по поводу своей разумности.
Рыцарь Морковка сквозь зубы предполагает, что они оправляют содержимое лотка как минимум в платину. Кажись, он тоже внезапно на взводе.
Даже на время ужина Линешенты требуют перенести геральдическу зверюшку в общую каминную. Чтобы лицезреть геральдиона и за семейными разговорами.
Тут я отправляюсь проветриться подальше от столовой, от каминной и от жилых комнат. Главное — подальше от чёртовой портретной галереи. Хотя в неё, кажись, ведут все коридоры здесь: шаг не туда — и ты в окружении Линешентов в рамах. Темные стены и тёмные лица. Выцветшие одежды. Полинялые улыбки. Пиявчатые взгляды сверху вниз. И белые пятна — геральдионы тут и там. На плече у одного, на руках у другой, все тут, все четырнадцать колен Орэйгов рядом со сколькими-то-там-коленами Линешентов.
Каким-то чудом галерею огибаю, путаюсь в переходах, как в паутине. Соображаю: это коридоры для слуг, узкие, неосвещенные, чтобы проходить по памяти. Но пыль и сквозняки лучше, чем разговорчики и поганые портреты. Всё равно Дар выведет.
Так что иду и пытаюсь надышаться. Пока не понимаю, что камни вокруг меня плачут.
Тихо, со всхлипами, переливаясь и перекликаясь. Будто плач замурован в них много лет. И выходит помалу, как из темницы.
В плаче живёт песня. О том, что скоро всё будет хорошо. И не надо бояться болот. Песня пытается продраться через плач и камень — но они глушат её.
Приказываю Дару — веди. Иду через полутемные коридоры под стрельчатыми окнами. Какое-то нежилое крыло. В окна видны то ли облака, то ли туман. За деревянными панелями и поеденными плесенью коврами — вечерние гулянки крыс.
Плач — там, где пахнет лекарствами. За дверью, похожей на мою.
Комната тоже похожа, только победнее. Камин прогорел. На кровати лежит парень лет шестнадцати-семнадцати. А эта, которая плакала и пела ему, подскакивает на ноги со стула возле изголовья.
Опухшие глаза, чёрные волосы. Рано постарела, потому выглядит старше сорока.
— Вы… доктор? Вас к нему прислали?
Молча поднимаю ладонь с Даром Следопыта — показываю, не доктор. Шагаю внутрь комнаты.
— Что это с ним?
— Он месяц почти не встаёт, — беззвучно говорит Соора, точно, Соора, Голубица говорила — у служанки болеет сын. — Гарлон… господин Линешент был так добр, освободил меня от работы, разрешил с ним сидеть, сколько надо. И врача, да, позвал к мальчику врача. Врач господ Линешентов сказал — это от нервного расстройства.
Парень открывает глаза, глядит мутно. На шее у него какой-то амулет — отметаю ладонью в сторону, прежде чем положить ладонь с Печатью на грудь.
Использовать Дар для диагностики не всегда выходит, но вдруг да услышу где неправильную пульсацию.
— Врач дал снадобья, — ловлю шепот краем уха. — Ему сперва помогали… а потом гляжу, спать всё больше стал… и не встаёт… Деймок, Деймок… что у тебя болит?
Парень качает головой — ничего… ну да, температура пониженная, пульс слабый. Кожа холодная, бледная… и полнейшее обессиливание.
— Он сначала просто уставал малость. Уставал после работы… потом голова болела у него, сны…
— Какие сны?
Волосы у парня тоже тёмные, немного вьются. Разметались по подушке. Вздернутый нос. Скулы кожей обтянуло. Чуть прикусывает губы, бормочет:
— Тону… там… я тону…
— Так что ж, теперь и не сделать ничего? — служанка выглядит не просто горюющей — до смерти перепуганной. И какой-то надломленной. — Это всё проклятое болото. Оно отбирает моего мальчика. Жизнь из него пьёт. Как это было с дру…
И подхватывается, зажимает себе рот, и начинает махать на меня: а ну, пошла вон. Вся трясется. И ясно, что из неё слова не выжать. Так что нечего и спрашивать.
Но я спрашиваю.
— С какими — другими?
ЛАЙЛ ГРОСКИ
— Лайл. Что скажешь?
— У них отменные копчёные рёбрышки в трактире. И отвратительное пиво. В целом, одно нейтрализует другое, но гурман во мне наполовину помирал от блаженства, наполовину рыдал — странное чувство, если хочешь знать.
Нэйш явно не хотел ничего такого знать, поскольку посмотрел на меня взглядом первой ступени терпения.
Но во мне плескалось четыре пинты пивка, а отрезвляющее я с собой не взял, потому взгляды напарника мне были по колено.
— О, и вот, лови. Боженьки, хватит так смотреть. Эти пирожки не совершили ничего противоестественного с твоими родичами. Можешь считать — компенсация за твои пробежки по чертовым скалам.
И за то, что по чёртовым скалам не пришлось лазать мне. Меня устранитель выпнул разживаться сведениями в ближайшее поселение. Куда лучше, чем ползать вокруг приюта Линешентов, удачно расположившегося в долине под защитой скал.
— Знаешь, из тех, кто пытался найти со мной общий язык, никто пока не додумался меня
— Это вековая мудрость: «Вдруг пожрет и подобреет». И кстати, насчёт общего языка: а что — были идиоты… в смысле,
Нэйш повертел сверток с пирожками, положил его на камень и уставился на меня взглядом, выражавшим вторую ступень терпения.
Смеркалось. Нагорье Трапа в Вольной Тильвии укутывалось в осенние дымки. Но с наблюдательного поста, который облюбовал «клык», пансион Линешентов всё равно был хорошо виден. Обычное двухэтажное загородное поместье. Деревья, кусты. Прогулочные дорожки. Что-то вроде спортивных площадок, небольшой корт для игр с мячом.