Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 18)
— Базовые инстинкты, на поверхности. Боли нет, хочется пить, спать, испражниться. А сознание будто… Будто его что-то выжрало. Пустота, или скорее, воронка. Ни эмоций, ни понимания, где он и кто вокруг. Это непохоже на спящего или даже на умирающего. Даже на сознания рептилий. Просто чернота, тяга, что-то липкое, будто паутина…
— И что ещё?
Грызи трёт лицо, будто стирая с него остатки липкой гадости. Выдыхает в ладони:
— И голод. Эта штука — что бы оно ни было — голодна. Понимаете теперь, почему я разобраться решила?
У меня-то сомнений нет: Грызи сказала, что оно дохлое — значит, оно дохлое. Падаю с размаху на кровать с мерзким балдахином.
— Некромантия?
Есть не так уж и мало способов сделать мёртвое — живым. Вернее, придать ему видимость живого, на время. С какими-нибудь гнусными целями. Все до одного способы — под строгим запретом, так что Линешенты уже увязли, как муха в соку паучьей сливы.
— Некромантия так не работает. Он не должен бы есть, пить… да и выглядеть таким здоровым.
Ага, не говоря уж о том, что темные практики — удел всего-то пара отмороженных сект. С которыми изо всех сил борются законники.
— Есть продвинутые некрозелья, Конфетка рассказывала. Позволяют сохранить внешний вид и видимость сознания на пару лет. Или какой-то артефакт? Кто-нибудь из Мастерграда. Из изгнанных Мастеров.
Как бы Его Светлость насмерть не удавился своим возмущением.
— Может, это вообще иллюзия, — хмуро говорит Грызи. — Или они призвали из Запределья какую-то иную сущность…
— Если демон, то не по нашей части. Нужно вызывать ребят из Акантора… или кого-нибудь из этих Орденов, которые умеют с этим справляться.
— Вот только что бы это ни было — оно в оболочке геральдиона. Так что…
— Давайте проясним, — рожает наконец Морковка.
Пыхтит он гневно, но как-то не срывается на вопли про «чушь» и «аристократическое семейство».
— Вы считаете, что кто-то около полугода назад убил королевского геральдиона семьи Линешент. Это ведь в то время началось ухудшение состояния Орэйга? Потом над… уф-ф, Единый, дай мне сил… над зверем был проведён некий обряд, а может, здесь виновато зелье, или, что вы там еще предполагали, артефакт? В любом случае, вы считаете, что этот геральдион — что-то вроде видимости, магической куклы, или…
— Вы отлично излагаете, господин Олкест.
Он на это мастак. Говорить, краснеть и сверлить глазами Грызи у него отменно выходит.
— При этом вы полагаете, что с этим может быть связан кто-то из самой семьи, я верно понял?
Фыркаю так, что на меня сыплется пыль с балдахина.
— Может, это местный конюх-некромант.
— Но ведь это же абсурд! — возмущается Его Светлость. — Если это кто-то из Линешентов, зачем они тогда позвали вас?
Грызи коротко кивает. Наполовину одетая в пламя камина.
— Хороший вопрос, господин Олкест. А вас, например, не насторожило, что все члены семьи Линешент считают своего питомца больным? Вот уже столько лун — притом, что все врачи твердят им обратное, а симптомов и вовсе нет?
— Что вы хотите этим сказать?
Эта тварь с ними как-то связана — вот что Грызи хочет сказать. Паутина, угу. И взгляды, взгляды семейки, прикованные к семейной реликвии. Жадно подмечающие — чего пушистая реликвия хочет.
Морковка с трудом, но осмысливает.
— Может быть кто-то из вхожих в дом или даже слуг — если их снабдили нужными инструкц… — тут он ловит себя на том, что начал развивать версию Грызи. И вянет, как тюльпанчик.
— Что делать будем? — спрашиваю, пока Его Светлость не воспрянул.
Ясное дело — что. Выяснять, что за дрянь тут происходит. У нас всё-таки заказ на больного геральдиона. Геральдиону, конечно, лекарства уже не нужны. Но контракт есть контракт.
— Вызову Хаату, посмотрим, что она почувствует. Мел, геральдион на тебе — всё, что выжмешь по физическому состоянию. Дежурим возле него по очереди, слушаем-замечаем, расспрашиваем слуг.
— О геральдионе?
Грызи смотрит на Рыцаря Морковку особым взглядом. Как на мелких щеночков кербера, которые, дурашки, норовят за пальцы хватануть.
— Этот зверь явно связан с самими Линешентами. Так что не помешало бы…
— Порыться в их грязном белье.
Жаль, тут Пухлика нет. У меня с чужими тайнами так себе — разве что подслушаю что. Грызи ещё может кого к себе расположить…
А Морковка вообще сейчас взорвётся и нас забрызгает.
— Вы… вы предлагаете мне…
— Принести хоть какую-то пользу, господин Олкест. Не хотите разговаривать с Линешентами — идите в библиотеку, разберитесь с их родовым древом, узнайте, как у них вообще идут дела, а то, судя по всему…
Поморщившись, оглядывает холодную, древнюю спальню. И продолжает, глядя в лицо багровому Янисту:
— Потому что, если вы ещё не поняли, у нас тут неопознанная сущность с непонятными способностями. Члены семьи явно подвержены влиянию этого существа, а цели у него и того, кто его создал могут быть любыми. Я намерена в этом разобраться, если мои методы стоят поперек ваших нравственных принципов — питомник вас ждет, я никогда не принуждаю работников.
Его Светлость сверкает глазами и пышет жаром. Косится на меня и намеревается врасти в потемневший от времени паркет.
— Я не уйду.
— Надеюсь, вы всё-таки позволите мне остаться одной в моей спальне, — выдыхает Грызи. — Мне надо подумать. Всё, я снимаю заглушку. Мел, если планируете совещаться — можешь взять амулет.
Вот еще, будто не знаю, что Морковка скажет. У него вон всё на физиономии — буквами размером в кулак. И про «эту невыносимую», и про традиции древних родов.
— Лучше подежурю возле этого Орэйга, вдруг чего учую.
Грызи кивает. Щипцами вынимает раскалившийся амулет из огня. Небрежно кидает на подставку для чайника. И скрывается за дверью ванной — или что там за дверь.
Морковка молчит.
Ясное дело, Грызи он не поверил. Решил, что пытается выжать из Линешентов побольше деньжат. Или лелеет какие-то зловещие планы. Ладно, лишь бы под ногами не путался и нас не сдал местным паукам первого уровня знатности.
Только вот если я что-то и знаю про Его Светлость Рыцаря Морковку — так это то, что он просто не способен кого-то сдать.
Это попросту не в его натуре.
ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ
Замок вымерз, пропитался болотной сыростью, объелся туманами. Древнее обомшелое чудовище, воздвигшееся над Ийлинскими болотами — замок источает каждой своей костью промозглый холод. Сквозняки шастают меж камнями и рамами, играются с древними флюгерами и ставнями — подначивают: давай, разведи камин, укутайся в меховые одеяла. И прикрой глаза, спи и прорастай в холодные рёбра замка, влипай в тряскую, раскинутую повсюду паутину, увязай будто в тине — глубже, глубже…
Крепостям не страшны сквозняки.
Аманда говорит, что Гриз после рождения, должно быть, Даритель Огня поцеловал («Ты когда-нибудь вообще простужаешься?»). Йолла считает, что это всё от варжеских тренировок («Вас же учат переносить и жар, и холод, с детства, да?!»). И есть ещё… один. Которого не удивляет её одновременная любовь к теплу и переносимость холода («Просто огненные крылья, аталия, так?»).
Может, это просто способность разжечь пламя в себе. Жарко натопить внутренние печи в своей крепости. И пройти по местным коридорам — извилистым и пахнущим плесенью. Темным или мертвенно-синим от ракушек флектусов. Проскользить, чуть заметно прикасаясь пальцами. Не замерзая, но вслушиваясь.
В тысячелетний замок, из почерневшего камня, покрытого ослизлой болотной зеленью. Памятник умирающему величию на острове среди голых чёрных стволов, топкой воды и буро-зелёной ряски. Отживающее, умирающее чудовище, полное сквозняков и ознобных тайн… с белым и пушистым сердцем.
Тем, что здесь на каждом вышитом гербе, на гобеленах и щитах. Белый геральдион, символ гордости и благородства, под стать таким же белым буквам — «Неизменны в древности».
Четырнадцать геральдионов, четыре сотни лет. Замок привык, замок ощутил, замок знает: без маленького зверька — не быть Роду…
Величественное остророгое чудовище замка, не отвечает чужим. Молчит, настороженно вслушиваясь в её шаги: зачем пришла? Чего хочешь? Замок кажется безграничным, пустым, немым, хотя в нём же не меньше семи детей сейчас, а ужин закончился только час назад.
Может, просто все в другом крыле, а она бродит тут, где можно взглянуть в глаза разве что портретам в тяжёлых, потемневших рамах. Все — Линешенты, все — с непременным геральдионом на руках (это там Орэйг Третий или Пятый?). Жгут взглядами и предлагают убираться подальше — и Гриз поворачивает от неуютной портретной галереи.
Госпожа Изелла Линешент словно выныривает из пустоты — или из прошлого, где носили такие вот старомодные темные платья, все в кружеве и с завышенной талией.
— Простите, что побеспокоила, — оборачивается к ней Гриз. — С Орэйгом сейчас госпожа Драккант, а мне нужно к виру, встретить сотрудницу. Вот, искала боковую дверь и заблудилась.
— Поднимается туман, — говорит хозяйка дома, не глядя в глаза. Старомодный светильник на витой ручке едва теплится: желчь мантикоры выдохлась со временем. Лицо Изеллы Линешент от этого кажется костяным и мёртвым.