Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 17)
— Может хотя бы платье? — выдыхает робко Принцесска.
— К чертям, мне в нём негде прятать ножи.
— Единый, дай мне силы… Мелони, это древняя аристократия, зачем тебе там вообще ножи?!
— Вот потому и ножи.
Несчастный Морковка делает вывод, что лучше всего — поставить мне в пример ту самую Грызи, которую он только что нещадно поливал.
— Но ведь госпожа Арделл — взгляни, выглядит вполне… кхм, вполне женственно. То есть, я хотел сказать, госпожа Арделл, вам идёт этот цвет… и у вас очаровательная сумочка.
— Благодарю, — говорит Грызи. — Это для кнута. Пойду скажу Фрезе, чтобы готовила «поплавок». Отчаливаем через четверть часа.
И исчезает за дверью. Помахивая сумочкой в жемчужинах и пытаясь почесаться. Сквор хлопает крыльями, косясь то на меня, то на Морковку.
— Вот и что ты в ней нашла, — стонет разнесчастный недоженишок.
— Ну-у-у, — я скармливаю Сквору последний орех и подталкиваю того в клетку. — Кучу всего. Например, она не врёт.
* * *
— Все Девятеро и Единый, — говорит Грызи, хмурясь. — Всё очень серьёзно.
Врёт при этом, как Дрызга, когда уверяет, что последнюю девятницу капли в рот не брала.
С королевским геральдионом всё ещё как в порядке. Покрупнее обычного (порода! — гордо поясняют нам по поводу и без). Белоснежный и пушистый. С огромными фиолетовыми глазами. И розовым влажным носиком, которому хочется сделать «буп».
Орэйг Четырнадцатый созерцает Грызи без особенного интереса. Лежит себе на боку на пышно расшитой подушечке. Лениво поводит лапкой, хвостиком-пуховкой. Позволяет созерцать свою неотразимость.
Линешенты пялятся на Грызи с куда большим интересом. Можно сказать даже — со страстью. Почтительно хранят молчание — будто сошедшие с древних гобеленов в своих старомодных, темных платьях да сюртуках.
В центре — Старикашка, Глава Рода, морщинистый, плюгавый и мелкий, лет семидесяти. Рядом с ним — чопорная женушка, которая нас и встретила. Не погнушалась руку подать Гриз. Со мной раскланялась и выразила сочувствие насчёт моих батюшки-матушки (чутка запоздала). Назову Старухой, будет муженьку в пару.
Дальше идут отпрыски семейства: три сына, две дочки. Старший (вислые усы, опухшие веки, стеклянный взгляд), Средний (весь в помаде, успел подмигнуть мне и Гриз), Младший (мелкий, с лысинкой и какой-то задёрганный, под руку с беременной супругой-наседкой). У остальных сыновей жён не видать, зато у двух сестриц-близнецов (Змеюка Первая и Змеюка Вторая) — по мужу с недовольными рожами. И у каждой по паре своих детей. У Старшего и Среднего тоже то ли три, то ли четыре. Все в аккуратненьких костюмчиках-платьях, все пялятся со вниманием.
Кажись, от этакого сборища даже Янисту не по себе. Рыцарь Морковка, поежившись малость, начинает задавать вопросы. Пока Грызи копается у геральдиона в черепушке.
— А… когда он почувствовал недомогание?
Отвечает обычно Старуха — пока муженёк дремлет в кресле.
— Это началось ещё с Луны Дикта, не меньше. Он просто… занемог.
— Отказывался от еды или от питья?
— О, нет! Он пропускал иногда обед или ужин… однако никогда — более одного раза…
— Может быть, м-м-м, ему не нравился рацион? Он же достаточно разнообразен, да?
Принцесска толкает меня ногой — мол, эдавай уже тоже включайся. В ответ отдавливаю ему ногу совсем. И без того ясно, что Орэйг Четырнадцатый питается получше, чем мы. И вообще, не отвлекай, Морковка. Тут Грызи ходит вокруг совершенно здорового геральдиона. Погружается в соединение, вздрагивает. Качает головой, цокает языком и делает вид, что стоит у постели помирающего.
Врет, короче.
— А-а-а, сколько ему лет?
— Всего лишь четырнадцать, однако для королевских геральдионов это немного. Орэйг Первый прожил до тридцати восьми лет…
Морковка оживляется:
— Не тот ли, который стал причиной изменения герба Линешентов? Подарок Наорэйгаха Благочестивого?
Старушенция так и тает, старший Линешент просыпается в кресле. Скрипит смешком.
— Молодой человек хорошо знает историю родов и гербов. Олкест… так?
— Воспитанник Драккантов, — шелестит Старуха. — Вы понимаете, господин Олкест… вы, конечно, понимаете. Род Орэйга никогда ещё не прерывался. Даже трагически погибший Орэйг Восьмой успел оставить потомка — единого потомка, как заведено. Вы понимаете, что это для нас не просто животное, не питомец, но — символ Рода, фамильная драгоценность, оживший герб…
Паучье гнездо. И эти… закутавшиеся то ли в паутину, то ли в туман. Отжившие своё — даже дети. Будто изголодавшиеся или высосанные кем-то досуха. Тонкие лапки, слабые плечи. Пристально следящие из полумрака глаза потомственных Стрелков. У всех одна и та же Печать на ладонях. И лёгкий сквозняковый шелест. Умоляющий:
— Вы должны понимать, что мы не можем потерять его… не можем.
— Но вы же… обращались к другим специалистам?
Линешенты хором кивают, не спуская страшновато-пристальных глаз. Лучшие врачи, да. Лучшие маги. Ничего не обнаружили. Порекомендовали варга.
— Вы должны понять… наша фамильная драгоценность… мы не можем потерять его… любые условия, любые деньги…
На «любые деньги» Младший начинает огорчённо кряхтеть и чесать лоб с залысинами. Видать, с деньгами у древнего семейства Линешент как-то не очень.
Грызи тяжко вздыхает.
— Это очень редкое и тяжёлое заболевание, — и делает брови трагическим домиком. — Лечение может потребоваться длительное. Не особенно дорогое, но — долгое. Нужно будет провести кое-какие анализы… может, вызвать сюда ещё кое-кого из моей группы. И, я так понимаю, что лечение возможно только здесь? Вы ведь не рискнёте отдать Орэйга в чужие руки. В таком случае он должен быть под постоянным присмотром кого-то из нашей группы.
Паучье племя раскидывает паутину. Приглашает остаться в холодном и пыльном поместье на сколько угодно.
От вида апартаментов можно провалиться в прошлое веков этак на пять назад. Тяжёлые и пыльные балдахины. Поеденные молью гобелены по стенам. Картины, которые тебе череп проломят — если свалятся. И — сырость и полумрак, и древнющие камины с гнутыми решетками не разгоняют ни того, ни другого.
Грызи заявляет, что нам надо посоветоваться. Выставляет из своей комнаты служанок в коричневых платьях. Прикрывает дверь. Достаёт из сумочки «Злое ухо» — артефакт против прослушки. Мастерградская работа, дорогая, усыпанная мелкими рубинчиками бляшка. Явно одолженная у нойя.
Артефакт работает от огня, так что Грызи суёт его в камин. И по комнате начинает гулять лёгкий будто бы шорох. А мой Дар глохнет: артефакт работает в обе стороны.
— И зачем это тебе понадобилось? Видно же, что геральдион в норме. Ещё и в какой.
Шерсть не выпадает, глаза блестят, нос холодный и влажный, с языком, деснами, зубами всё прекрасно, из пасти ничем таким не несет. Реакции не притуплены, боли явно не испытывает, разве что ленивый малость.
— Его тут разве что под хвост ещё не целуют. Он еще нас с тобой переживёт.
— Очень сомневаюсь, — бормочет Грызи, глядя в расплясавшееся пламя.
Рыцарь Морковка каким-то чудом еще не орет мне: «Я ж тебе говорил!»
— Но если зверь здоров, то зачем вам понадобилось вводить в заблуждение хозяев…
— Ну, — говорит Гриз, оборачиваясь от камина. — Дело вроде как в моих ощущениях как варга.
— То есть, в том, что вы увидели в сознании животного?
— Скорее уж, в том, что я не увидела в этом животном
ФАМИЛЬНАЯ ДРАГОЦЕННОСТЬ. Ч. 2
МЕЛОНИ ДРАККАНТ
В старинном зеркале — моё лицо. Точь-в-точь — если бы меня бахнули по темечку картиной. Рядом — физиономия Яниста, с недоверчивой, сомневающейся полуулыбкой:
— А вы не могли ошибиться?
— Так уж вышло, что я вполне способна отличить живого зверя от мёртвого.
— Но вы же понимаете, что геральдион выглядит… даже избыточно живым?
— В этом-то вся проблема.
— А вы не думаете, что в таком случае мы немедленно должны сообщить хозяе…
— Морковка, заткнись. — Ага, так и скажем прямо: ваш символ рода сдох, простите-извините. — Грызи, что ты вообще разобрала?
Гриз протягивает пальцы к огню — и отдёргивает. Будто играет с кусачими язычками пламени.