Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 14)
Потому я попадаю. С первого раза и твари по голове. Так, что чудовище замирает и оборачивается, полыхая огненным рогом. И тут Мелони делает рывок и метает перед ним пробирку со снотворным.
Голубоватая дымка. Мгновенное замешательство — тварь яростно мотает головой, грива разлетается, будто брызги чернил…
— Мелони, он сейчас…
Хорошо, что чудовище снова целится пламенем в меня. Я стою дальше — и оно не попадает. И что оно начинает движение ко мне — тоже хорошо. Потому что я начинаю отступать и знаю, куда.
Пятиться неудобно: носок намок от сока элейса, каждую секунду могу оступиться. А Мел что-то кричит про Дар, но я её не слышу, просто пячусь, не отводя взгляда от глаз твари, в которых полыхает яростное, веселое пламя.
Понимаю, что не успеваю, когда единорог ускоряется и наклоняет голову, выставляя опасно блеснувший рог.
«Сейчас он меня осалит», — последняя глупая мысль…
В следующую секунду на единорога взлетает Мел — лёгкой пичужкой. Хватает его за уши и выкрикивает:
— Принцесса, воды ему в сопло!
Тварь останавливается, пораженная, потом начинает бешено брыкаться и крутиться — и я наконец делаю три последних прыжка. Теперь скатиться с берега в реку, воззвать к Печати (та откликается с натугой и стоном). И навести плотную водную струю в морду
— Вшшшш, — это погас огненный выдох. Рык, недоуменный храп, даже что-то похожее на ржание… Мел скатывается со спины твари сама — и всаживает в неё две стрелки с усыпляющим из трубки.
Единорог останавливается — высокий, статный, среди примятых ярко-зеленых стеблей. Серебро, опоясанное драконьей чешуёй. Черная развевающаяся грива и драгоценно-рубиновый витой рог.
Только когда он подгибает колени и валится в сон — я вижу у него ещё один признак драккайны.
Чёрный, узкий, шипастый драконий хвост.
Драккайна совсем мокрая. Я тоже: стою по пояс в воде. Кажется, второй ботинок я утопил.
Мелони стряхивает воду с коротких волос и отфыркивается.
— Чем ты уши затыкаешь — книжицами своими? Орала же — чтоб не лез, у меня снотворного хватает.
— Что-то не видно было, что оно на него подействовало.
— С огненными бывает — особенно когда пламени много. Сразу кинуть водой в него не мог? Или поставил бы водный щит — пф, защитничек навязался.
Молча дергаю плечом (главное — не покраснеть!). Не думаю, что Мелони готова сейчас услышать о моих поисках, об Алчнодоле и об учителе Найго. Она… не поймет. Мало из тех, на ком Печать, поймёт.
Со штанов течёт и капает речная вода, а носки сплошь в иле. Мелони шагает к ручью — чтобы вызвать «поплавок», наверное. По пути она разворачивается ко мне и бросает:
— Ну, ты дал.
И это, конечно, она о моей попытке прокатить её на драккайне… Вот только губы всё равно расползаются в улыбку.
Гроски говорил, что на первом выезде у него был обезумевший зверинец и бешеный виверний. Может, у меня всё не настолько эпично, но всё-таки…
— Что? Да, драккайна-единорог, Фреза, прихвати вольерных — грузить! Ты вряд ли допрёшь. Да знаю я про ту историю с шестью бочками виски! Как-как, Принцесска поморгал единорогу ресничками, тот бахнулся в обморок от счастья, сколько нам тут торчать?!
Звонкий голос Мелони разносится над удивлённым, бескрайним морем пряных трав. Серебром отливает река, и серебрится драккайна — едва заметно волнуются во сне бока. И где-то далеко-далеко — в волнах элейса, в серебре вод бежит, отражаясь, далекая девочка из прошлого — и улыбается мне. Шепчет на ходу:
— Для первого раза совсем неплохо, Рыцарь Морковка.
Только ботинок, конечно, жаль.
* * *
Люди подобны книгам. Многообразием, многоцветьем. Тем, насколько обложка иногда не совпадает с содержанием. Бесконечностью смыслов и прочтений.
А ещё ты иногда не представляешь — что встретишь через несколько страниц.
Казалось бы: авантюрный пиратский романчик. Крикливая обложка насквозь пропиталась табаком и морской водой. Откуда там хоть строка о летающих единорогах?
Пиратка Фрезуанда только расфыркалась, когда увидела наш с Мелони трофей. Потерла сухонькие ладошки, напряглась… И вот тебе старушка, которая тащит по воздуху спящую драккайну-единорога.
Когда-то я полагал, что книги интереснее людей. Теперь знаю, что самые интересные книги — люди. Их можно читать, не отрываясь. Не уставая. Всю жизнь открывая новое.
— Ото ж и ничего себе, — сказала Йолла, почтительно заглядывая в клетку. По клетке неспешно трусил хмурый единорог с рубиновым рогом и шипастым хвостом. — Это он других единорогов убивал, стал быть? И вас сожрать хотел?
Милая летняя книжица песенок и стихов с вечной грустинкой: девочка — «пустой элемент», да ещё вечно пьющая мать, совершенно опустившаяся.
Смотрела она на меня как на героя, и я застеснялся своей обуви: растоптанных восточных туфель, расшитых бусинами. Их мне ещё в «поплавке» всучила Фреза, буркнув что-то вроде «завялялись с поездки в Дамату».
— Едва ли всё-таки он хотел нами полакомиться. Но намерения у него были самые недружелюбные.
— Пф, — отозвалась Мелони, которая прилипла к решётке. — Грызи глянула его сознание, говорит, он просто поиграться хотел.
— Да-а, конечно, было очень похоже.
— Очень и было похоже, иначе от тебя мокрого места не осталось бы! Тут такое дело. Единороги — существа открытые, ласковые, любят всякие поигрушки. Драккайны наоборот — агрессивные и кровожадные. Грызи говорит — у Вулкана одно на другое наложилось. Играть хочется, общаться тоже, только он не умеет. И не понимает, что все остальные единороги — не такие, как он… да, Вулкан, огнём никто не умеет, ты у нас один такой? Вот он их и обжигал. А от нас просто территорию оберегал, да и познакомиться хотел. Ну, ничего, мы с тобой малость поработаем, да и поиграем тоже, но сначала — сначала поедим…
Я знаю, на какую книгу она похожа. На историю о Лесной Деве — сбежавшей от гнева отчима и ставшей сестрой для духов леса. Давшей клятву заботиться о живом, созывающей зверей и птиц своим пением. Околдованной… спящей в волшебном гроте и ждущей поцелуя суженого, который пробудит её.
А драгоценная обложка зачем-то завёрнута в грубую, старую ткань.
— А я ж думала, драккайн-единорогов не бывает, — Йолла потеребила светлую прядку. — Единороги — они ж травоядные, а драконовы гибриды — по хищникам обычно, так? Ну там, керберы-драккайны, гарпии, игольчатники, лисы огненные. Как это оно так…
— Перекрестницы не угадаешь, сладкая.
Аманда подплыла неслышно — окутала запахом ванили и специй. Передала Мелони мясо, приправленное «пламягасилкой». И стала тут же, опершись на растущую возле клетки яблоню в самой соблазнительной позе.
— Происхождение драккайн и без того считают тайной Кайетты, да-да-да? Сколько они появляются? Семь десятков лет? И всё на разных концах страны. И время от времени являются новые, а отчего так…
— Академики постарались, конечно, — буркнула Мелони, которая бросала кусочки мяса единорогу. Плотоядная тварь косилась подозрительно, то и дело показывала страшноватые клыки — но мясо с пола подбирала.
И в общих чертах представлял, о чём речь.
— Это же ты про бегство учёных из Академии Таррахоры? — Я читал достаточно теорий о происхождении драккайн — начиная от «Это всё учёные с Вольных Пустошей», заканчивая «Это тайные происки Эвальда Шеннетского». — В тысяча пятьсот двадцать первом, да? Но ведь это не доказано. Ну да, у главы факультета природной и естественной магии были разногласия с ректором и остальными академиками. И да, Арвин Мантико покинул Академию после той трагедии на научном симпозиуме… и действительно, там была какая-то тварь, но ведь ни в одном источнике нет…
Мелони фыркнула ещё презрительнее, и я договорил потише:
— …или у вас свои источники?
— О, просто мы знаем нравы Академии, пряничный, — нараспев проговорила нойя. — Как-никак, мы туда часто наведываемся по вызовам. В древних стенах Академии Таррахоры живёт много слухов и шепотков, медовый, и старых книг. Из них можно сложить хорошую песню — а может, предание о том, как один знаменитый учёный увлёкся идеей вернуть природе её прежний облик, прежнее величие. Возродить истинное пламя, сквозь которое, говорят, когда-то перемещались, как мы сейчас — сквозь воду. Словом, Арвин Мантико захотел возродить драконов.
Пахнуло теплом в лицо. Оранжевыми и малиновыми языками огня: это единорог попытался изрыгнуть пламя, но вышла только короткая вспышка. Пламя взвилось — и пропало, и осталось только — перед глазами, под мерный полураспев нойя. И там был ученый — в кругу своих учеников, за книгами и ретортами, над образцами костей и крови, древними символами, заклинаниями, знаками…
— …лишь Ходящей по Перекресткам известно — что они призвали тогда к жизни… Они не успели изучить это: тварь сбежала, учинив погром. Погибло несколько учеников Арвина Мантико, а он сам вместе с остальными учениками бесследно пропал в неразберихе — и записи его тоже были преданы огню. Кто знает, кем? Однако с той поры в лесах, рощах, пещерах… они начали являться. Драконовые гибриды, убивающие своих матерей при рождении или просто по неосторожности. Ах, пряничный, они такая же тайна, как пропавший Ребёнок Энкера.
— Тайна, хмф, — огрызнулась Мелони, вытирая руки тряпицей. — У того, что они вывели… перводраккайны — явно аномальная скрещиваемость. Она иногда и у гибридов второго поколения сохраняется. Размножается он, конечно, с такой скоростью, будто они кровь кролика брали для своего обряда. Или Лортена. Первыми были вивернии-драккайны, потом гарпии… похожее искал. А там начал расширять круг того, с чем можно спариться. Морковка, чего опять краснеешь?