Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 130)
Мы были ввосьмером на дощатом настиле. Хааты не было — она терраант, не празднует Корабельный день. И не было Нэйша (хвала Единому!). А Лортен развлекается с друзьями.
Но Лайл Гроски был. В замке Шеу, и в питомнике, и в нашей комнате, и здесь на пристани — тоже. Он мелькал, отвечал на вопросы, выполнял распоряжения. Только он словно сливался: со стенами, с клетками, с кроватью и ночью — странное полуприсутствие, а теперь вот… может, он ушёл вместе с Амандой и остальными?
Я подхватил фонарь Гроски во вторую руку, приоткрыл заслонку. Куда мог деться сосед по комнате? Не следовало выпускать его из виду: ему пришлось тяжелее остальных там, в замке на допросах. Говорят даже, что главарь этих мерзавцев был родичем Лайла — и кто знает, что Лайл чувствует по этому поводу.
Лайл отыскался через сотню шагов от пристани. Он стоял на берегу, прислонившись к старой корявой иве, почти незаметный у её ствола. И, кажется, не услышал моего оклика. Весь был поглощён зрелищем — своим несчастным корабликом, попавшим в водоворот.
— Это традиция, — сказал я. — Только традиция.
И хотел прибавить, что не каждый кораблик проплывает даже сотню шагов: они сталкиваются, сцепляются парусами, выбрасываются на берег, тонут… Но тут он снова заговорил — сперва о кораблях и крысах, потом о Рифах.
«Нужно привести Арделл», — мелькнула паническая мысль, потом я понял, что вряд ли Лайл захочет, чтобы Гриз это слышала. Он даже вряд ли хотел, чтобы я это слышал: говорил словно с давним знакомым.
Один фонарь светил с земли, второй был у меня в руке — но Гроски оставался в тени дерева, и дрожащий луч выхватывал по временам — опущенную голову, то сжатые пальцы. И казалось: пошарь в серой, высохшей траве — увидишь ещё сброшенную кожу.
Наверное, нужно было прервать его — но я не мог. Словно приоткрыл знакомую книгу — а под обложкой оказалось нечто непривычное, жуткое, и теперь ты, как заворожённый, скользишь пальцами по строкам: бараки, «костоломка», горящие паруса — и летит в чёрную воду фигура человека, прыгнувшего с тонущего корабля.
—
Он обернулся и взглянул на меня так, будто не узнавал. Потом прикрыл глаза и мотнул головой, словно отгоняя морок. У него был до странности весёлый вид — у моего безобидного соседа по комнате, только вот глаза запали и казались наполненными чёрной водой, в которую он только что всматривался.
— Потому что каждый раз я выбираю себя. Каждый чёртов раз… когда на весы ложится моя жизнь и чья-то еще или чьи-то ещё — я выбираю себя. Нэйш вот притаскивает группы в полном составе, чего бы это ни стоило. Псих и устранитель. Боженьки…
— Ты сравниваешь себя с Нэйшем?!
Лайл засмеялся. Смех его пронизывал, как Дар холода.
— Нет, ты что, он же у нас… несравнимый. Просто Корабельный день, знаешь… Тянет на размышления. Ты веришь в судьбу, парень? Ах нет, ты же веришь в Единого… и как выходит по твоей вере? Меня что, действительно вытащили для этого? Чтобы я постоянно топил корабли, сигал и опять… на следующий? Опять и опять, пока для меня не хватит в этот день никаких флотилий, и я не пойду на дно сам, как корабль в поминальный день?
Он вновь смотрел теперь туда, на корягу. Где бессильно бился в маленьком водовороте приземистый кораблик. Я встал рядом с ним и смотрел тоже — на полоску лунной воды, на обвисшие, промокшие паруса…
Сердце ныло от этого зрелища, и пасс с Печати пришёл сам по себе — словно волна толкнулась изнутри. Водоворот на миг разомкнул объятия, волна приподнялась — и опустила кораблик дном на воду. Он покачнулся, растерянно взмахнул тряпицами парусов — и, подталкиваемый магией воды, неспешно скользнул во тьму, к дальнему плаванию.
— Для Единого нет утонувших кораблей. Мой учитель говорил, что надежда есть для всех.
Он обернулся и глядел теперь с кривой ухмылкой.
— Надежда на прощение, я так понимаю? В Водной Бездони? Или как в вашей религии обозначается вечное «по-ту-сторону»?
— На изменение. По эту сторону. Учение Единого в том, что… в каждом выборе может быть надежда для тебя. Нужно только откликнуться ей. Единый, или судьба, или что-то, во что ты веришь, — что-то же привело тебя сюда. Как и меня. Остаётся только решить, как быть дальше.
Он странно засмеялся, когда я сказал о том, что привело его в питомник. Горьким смехом, словно прорастающим морозными узорами. Но я не остановился, потому что это было единственное, что я мог сказать — в Поминальную ночь Перекрёстков.
— Сегодня я услышал от одного человека, что нужно выбрать своё и держаться за это. Я… наверное, выбрал, Лайл. Я остаюсь здесь — и будь что будет. Может, тебе тоже нужно найти что-нибудь дорогое, чтобы не захотелось уходить. Или прыгать. Или…
Мне не хотелось говорить о потопленных кораблях сейчас — когда он стоит в свете моего фонаря, изможденный и с недобрым смехом на лице.
— А знаешь, что я ещё услышал? Нельзя тратить время. Говорят, на Перекрёстки время очень дорогое — потому его проводят с теми, кто тебе дорог. Мы тут с тобой недолго, Лайл, но всё равно, негоже оставлять женщин одних в Корабельную ночь. Пойдём. Посидим у камина… послушаем песни нойя. Может, тебе станет полегче. Сегодня был дурной день. Тёмный день. Поминальный. Но скоро уже придёт рассвет, и с ним…
«…тысяча, тысяча дел», — едва не попросилось в мысли, так что я опять покраснел.
— …с ним придёт новое. Лучшее. Если мы захотим этого. Пойдём?
Какая-то часть меня была уверена, что он не откликнется. Вновь отвернётся, начнёт вглядываться в тёмную воду. Но он только кивнул коротко, спрятав глаза. Взял из моих рук свой фонарь и шагнул к «Ковчежку».
Я пошёл вслед за ним — молча, приоткрывая заслонку своего собственного фонаря. И пока шёл — дыша холодным воздухом Поминальной Ночи — вспоминал слова учителя Найго: