Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 106)
— Я и так собиралась уходить. Отец надеялся, что я стану новой наставницей варгов при общине. Но выхаживать раненых зверей и приглядывать за территорией на день пути вокруг… мне всегда казалось, что мы не для этого рождаемся. Глупо провозглашать, что ты — мост между людьми и животными, когда почти не видишь тех и других, а сидишь вместе с общиной в лесах. И я выбрала это, — она усмехается хрупкой, болезненной усмешкой. — Сначала пару лет поскиталась — была у терраантов, потом работала у других ковчежников. И потом вот этот питомник и моя группа. Здесь приходится чаще рисковать — вы же видели.
Взмах левой ладонью, туго замотанной белоснежным бинтом. Алое под белым там, на ладони… таится до времени, пока его не придётся выпустить в следующий раз.
— За последние годы я была на «лёгких путях» девятнадцать раз, и с каждым годом это происходит всё чаще. Может быть, возрастает искушение, а может, просто становится больше опасных вызовов. В любом случае, я не смогу отсиживаться в глуши. Если уж я такая — принесу как можно больше пользы, пока окончательно не уйду в перерождение. А может быть, те, кто здесь… может, они помогут мне продержаться подольше.
«Те, кто здесь…» — это Мелони, и Аманда, и Йолла, Фреза, конечно, тоже. Наверное, животные. Точно уж не проклятый господин устранитель. Может быть, ещё Лайл. И…
Ловлю своё отражение в оконном стекле.
— Я рада, что наконец рассказала вам, господин Олкест. Теперь вы наконец знаете, что я из себя представляю, — она захлопывает дневник и невесело улыбается — вязаная зеленая кофта накинута на плечи, каштановые волосы растрепались, и под темной медью ресниц — печаль. — Свои меня называют отступницей и изгоем, прогрессисты полагают, что мы до одного — преступники и предатели рода человеческого, а другие варги крови — чего уж там, чокнутой считают за мои убеждения. Потому что идти в ковчежники, будучи при этом варгом крови — это как-то… несовместимо, как считается. Или позорит общее дело — тут я еще не разобралась.
Да. Теперь я понимаю. Что она представляет из себя. И от этого больно в груди, потому что в ней теснится море, столько слов, что можно исписать сотни книг, они толкутся, и сцепляются буквами, эти слова, комкаются в горле и не дают вам заговорить.
— Знаете, если… какой-нибудь прогрессист, или ваши родичи… или, к примеру, законник обвинит вас в том, что вы преступница, отступница и изгой…
— Что тогда, господин Олкест?
— Ну… они все будут иметь дело со мной, — я краснею и жду, что вот сейчас она рассмеётся.
Но она и не думает — и когда я осмеливаюсь поднять на неё глаза, то вижу, что боль медленно уходит из черт её лица. И в глубине её глаз, там, где таится зелень, просыпается что-то тёплое и прекрасное — словно улыбка или весна.
КОРАБЛИ ПЛЫВУТ. Ч. 1
Тэртан Эввек, «Религии, поверья, традиции»
ЯНИСТ ОЛКЕСТ
Женщина стоит на прихваченной инеем траве. Трава — новая поросль, которая обманулась тёплой осенью. Тёмно-зелёная с инеистой проседью. И она пахнет водой и ранним утром, и подступающей зимой, и шлёт женщине едва заметные блики-знаки. Давай же, нашёптывает скованная инеем трава, давай, вдохни полной грудью, распрямись и поведи по мне ладонью, и простись с тяжкой памятью, потому что нынче мы отпускаем её по воде…
Но в руке у женщины — кнут, и она не слышит.
Женщина стоит на тёмной, предрассветной траве, чуть согнув колени и отведя руку с кнутом.
Перед двумя хищниками.
Алапард скользит и дразнится в сиянии инея, красуется медовой шкурой, и наслаждается тем, как под шерстью перекатываются мускулы, и вздергивает верхнюю губу в лукавой усмешке.
Рихард Нэйш тихо перетекает с места на место, движения вкрадчивы и осторожны, ладонь вытянута вперед, и на ладони — предостерегающий серебряный блик.
Они все трое слишком увлечены своей непонятной игрой — а потому не замечают меня, прислонившегося к стволу верного дуба-старика, неподалеку от густых зарослей ивняка. Дуб и заросли уже оголились перед зимой, но всё равно скрывают надежно, и я не так близко, чтобы слышать, но достаточно близко — чтобы видеть…
Кнутовище в пальцах Арделл тихо подрагивает — заставляя кожу скортокса струиться и рисовать фигуры в воздухе. Морвил, кружащий на полусогнутых лапах по поляне, тоже чертит в воздухе хвостом. На лице Рихарда Нэйша цветет неизменная безмятежная улыбочка.
Свист кнута и дарта сливаются в одно. Серебристое лезвие быстрее арбалетного болта срывается с ладони своего господина, но там, где была Гриз — теперь уже пустое место, только чёрная петля летит, грозясь захлестнуть устранителя за талию.
Нэйш уклоняется — и, проскальзывая под самым кончиком кнута, выбрасывает вперед ладонь с серебристой стрелкой — и теперь уже варгиня ныряет вниз. Уходит в траву, будто в воду, из лежачего положения делая попытку захлестнуть лодыжки противника парализующим хлыстом. Молниеносно перекатывается — и выныривает в другом месте, в искрах инея, уклоняясь от серебристого лезвия.
Волосы у неё собраны в плотный пучок, и мне жаль, что они несвободны.
А щёки горят, и губы приоткрыты, и эта безумная, безукоризненная грация движений, когда она в очередной раз пропускает палладарт мимо себя, и краткие передышки, когда они идут по кругу, по кругу, не теряя контакта взгляда, и музыка утра — первые робкие приветствия птиц в птичьих вольерах…
И я не знаю, зачем смотрю на это — может, затем, чтобы представить её в танце. Лёгкую и воздушную, взлетающую не над травой — над безупречным зеркальным паркетом, и не в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами — в платье цвета весны, которое так пошло бы ее глазам. И… не с ним.
На Нэйше костюм вроде тех, в которых он совершает пробежки по закрытой зоне питомника. Непритязательная рубаха и штаны, которые делают его ещё более хищным — потому что очевидно не идут к зачёсанным назад волосам, к холодной улыбочке коллекционера, к лезвию палладарта, на котором теперь пляшут рассветные отблески.
Он развлекается, и кажется, что движения его лениво-плавны, даже небрежны — в противоположность собранной и серьёзной Гриз. Но дарт устрашающе точен, и он не пропускает ни одной оплошности противницы, не даёт ей даже отдышаться. Свист лезвия, свист кнута, и откаты, и переходы, и по губам можно прочитать насмешливое: «Неплохо, аталия», и я знаю этот взгляд, от него утро вокруг меня вскипает алым.
Потому что он смеет смотреть на неё так. Как на собственность. На часть коллекции.
Может быть, я слежу отсюда, от зарослей, только чтобы увидеть, как его захлестнет наконец черная чешуйчатая петля из кожи скортокса.
С замиранием дыхания наблюдаю — как легко отпрыгивает в сторону Арделл, как кнутовище в её руках выписывает круги и восьмёрки, и гибкое тело кнута змеёй рассекает воздух, делается легче ленточки, вытягивается и взлетает — и как будто живёт…
Но в ответ — взвивается неумолимое серебристое легкое лезвие, в рассветных брызгах как в брызгах крови, и белая цепочка кромсает и режет предзимний день. Нэйш, рисуясь, ускользает от ударов кнута и сокращает дистанцию, и вот наконец Гриз оказывается прижатой к краю поляны, делает неудачный уклон, и лезвие мгновенно взвивается и стремится — ужалить…
Ноги делают короткий рывок — оттолкнуть, заслонить…
Поздно?
Не нужно.
Глаза полулежащей на земле Арделл наливаются зеленью — будто впитав в себя травы. И Нэйшу приходится в перекате уходить от Морвила.
Гризельда поднимается, отряхиваясь от росы — и смотрит на новый танец: алапард против человека. Морвил морщит нос и обворожительно, радостно улыбается — наверное, это не в первый раз. Улыбочка Нэйша становится напряженной и застывшей.
Атархэ в ладони сосредоточенно замирает.
А я слышу тихий вздох из кустов — и понимаю, что не один.
Уна спряталась куда лучше меня — её почти совсем не видно за ивняком. Она была там всё время — и я не заметил?! Единый в небесах… она могла подумать, что я пялюсь на главу «ковчежников», а между тем у меня, разумеется, есть причины здесь быть.
— Красиво, да?
Кажется, я раньше даже не слышал ее голоса: в лекарской она тут же пряталась под волосами, зыркала пугливо, кивала или мотала головой.
— Что?
— Я иногда хожу сюда смотреть, — голосок у нее — будто песня тенны, которая только-только подала голос. Трепетный и прерывистый. — Они тут… бывает, что тренируются. По утрам. Когда у неё есть время и если Рихард в питомнике. И я иногда тоже хожу. Просто это красиво, да?
Красиво — и жутко. Человек против алапарда. Грация прыжков, и скорости, и мягких лап — против стремительности и быстроты полета дарта. Захватывающе, и каждую секунду кажется — вот, сейчас всё… он коснётся лапой… Нет, дарт же был нацелен ему прямо в горло… вот, алапард упадет на Нэйша в прыжке… Нет, лезвие почти же горла коснулось!
Пока ты понимаешь, что это происходит не в первый раз, и человек и зверь только обозначают удары, не доводя их до конца. Намечают атаки — и проводят их не полностью. Игра? Тренировка? Небольшая схватка двух хищников?
И быстрота, и гибкость, и немигающие скрестившиеся взгляды, и Морвил делает вид, что разъярён, а губы Нэйша сошлись в узкую полоску, и ему приходится напрягаться — чтобы избежать взмахов немаленьких лап и опасных длинных прыжков.