Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 105)

— Сладенький, кажется, кто-то забыл принять лекарство, да-да-да?

— У меня были причины, — сказал я, принимая помирающий вид. Вид принялся подозрительно легко. — Кое-кто два часа валялся у меня в ногах, умоляя простить.

После чего ухмыльнулся в лицо Нэйшу и преспокойно отплыл в мир лихорадки и смутных снов.

Маленьким утешением перед тем, как я отчалил, был ядовитый голос Аманды: «Медовый… ты что, решил уморить моего больного?!»

ЯНИСТ ОЛКЕСТ

«Нужно извиниться», — твержу я себе, пока поднимаюсь по певучей лестнице бывшей таверны. Это ведь моя неосмотрительность привела к таким ужасным последствиям, пусть даже Мелони не думает так.

Она… наверное, в порядке — Мелони. Аманда тоже отпаивала её зельями, и она переживает из-за погибших йосс, но теперь она уже воркует над ранеными и ни разу не пригрозила метнуть в меня атархэ или дать по зубам. «Да что ты разнылся, будто ты их убивал, это всё Мясник. Чего? Ты куда-то там предложил пойти? Ну так он шёл за старшего, должен был включить мозги и завернуть вас от опасной местности, ос-с-столопы, куда попёрлись. Всё, сюда Конфетка идёт, не мельтеши».

Потом она надавала мне поручений: проведать грифонят, поторопить вольерных с кормежкой, посмотреть, как там яприли Хоррот и Пьянчужка… И я окунулся в бурный омут дел, вот только так и не мог забыть: книга о боли и смерти, написанная алым на белых страницах снега, и серебристые твари с перепачканными в кровь тяжелыми шкурами поворачиваются, словно на зов, покорно пригибаются, валятся одна за другой… А она стоит там, по колено в снегу, с алым знаком на ладони и властным приказом на устах.

И лицо её выражает боль, я уверен.

Отпечаток этой боли не сошёл, пока мы забирали Гроски и йосс в питомник, и пока она раздавала распоряжения вольерным, а потом объяснялась с сыскарями Крайтоса, с Аграстом, с родителями погибших и спасённых.

Прошли уже сутки — а он там есть, этот отпечаток, и мне жутко при мысли, что она никогда не избавится от него. Так и будет ходить с запечатлённым тайным страданием на лице и даже сделается менее невыносимой. А потому я скажу, что мне нужно извиниться. И извинюсь. Но ещё мне нужно сказать что-то такое, что сделало бы её боль меньше.

Я понятия не имею, что это может быть, и только мучительно боюсь сказать и сделать что-нибудь не то — пока отсчитываю ступеньки, а потом шаги по коридору. И стою напротив двери её спальни, не решаясь постучать. Может, лучше дождаться, пока она спустится в общую каминную? Она же часто там ночует. А если не спустится?

— Господин Олкест, входите, — усталый голос из-за двери.

Она сидит за столом, придвинутым к стене. На столе — Водная Чаша и дневник. Лёгкая тканевая ширма — огораживает кровать — светильник из желчи мантикоры, таз для воды… я ловлю себя на том, что рассматриваю чужую комнату, и вжимаюсь в дверь. Упираюсь глазами в носки новых сапог: в комнате слишком тесно, и мне кажется, что если я еще и посмотрю на неё, мы будем совсем уж лицом к лицу.

— Думала, вы раньше заглянете по поводу всего этого, — краем глаза замечаю, как она поворачивает перевязанную ладонь. — Прошу прощения, что держала вас в неведении. Мне показалось, что вы были самую малость предубеждены на мой счёт — когда вы только попали в питомник. Вы что-то узнали о моём прошлом, верно? Ездили в общину?

Киваю, сам не свой от стыда. Будто меня поймали за чем-то ужасным, неправильным. Арделл молчит, и в этом молчании, как соль в морской воде, растворен вопрос: почему же я сразу не обвинил её, если говорил с её родичами.

— Ваш отец… он отказался говорить о вас. И… остальные тоже. Сказали только, что вы изгнаны, но за что — не уточнили.

— Понятно.

Во мне поднимается злость. На варгов, с которыми я разговаривал — совсем непохожих на неё. На Джода Арделл — с его седеющей бородой и величественными манерами пророка. На остальных — которые кривили лица в отвращении, как только я назвал им её имя.

Так что я поднимаю глаза и выпаливаю то, что хотел сказать по-настоящему, уже не один день:

— Я хотел извиниться. Сначала за то, что я… ну, вы знаете, этот выезд. Но не только. Я хотел извиниться за всё. За своё поведение и за… если я был груб с вами. Вот. Я считал вас… я думал о вас неверно, и я обвинял вас в дурных умыслах и в делах тоже, и я надеюсь, что вы однажды сможете мне это простить. Не сегодня, а вообще когда-нибудь.

Лицо у меня горит, и хочется приложить ладони к щекам. Гриз Арделл смотрит на меня от стола, и усталость на её лице мешается с удивлением.

— Вот сейчас? Вы пришли извиниться? После того, как вы узнали…

— Я не знаю, что такое — варг крови. Я читал об этом, но всюду упоминалось только мельком… и я слышал все эти намёки Петэйра на площади — о крови и варгах. И вы сказали, что они изгои. Но ещё я видел, что как вы спасли вчера их всех — Лайла, йосс… Нэйша, наверное, тоже. Поэтому, наверное, я знаю не всё. И книги и ваши родичи ошибаются, верно?

— Нет, — говорит она совсем тихо, — они не ошибаются.

Хорошо, что за спиной у меня — дверь. Такая твёрдая и надёжная. Прислоняюсь к ней, и она удерживает меня — от паденья в её голос, как в бездну боли.

— Варги не должны убивать — иначе они становятся «хищными пастырями». Варги не должны проливать кровь. Иначе возникает искушение пойти по лёгкому пути. Контроль на крови одновременно и проще, и сложнее: проще тем, что ты можешь контролировать многих животных, и тебе не нужно уговаривать их, чувствовать их боль, страх, неуверенность, сливаться разумом — ты просто подчиняешь их своей воле. Обращаешь в марионеток, забываешь об их чувствах, отсекаешь себя от них. Из равных и друзей делаешь — рабов. И в этом сложность. Потому что за это нужно платить. Не только тем, что ты испытываешь, когда применяешь Дар на крови — а это… сложно описать. Посмотрев единожды на живое сверху, как на раба — ты неминуемо переходишь в иное качество. Раньше или позже, но ты становишься тем же «хищным пастырем». Это слишком близко — смотреть на них как на жертвы или смотреть на них как на рабов. Ощущать себя убийцей или лишаться сочувствия, ощущая себя высшим. Слишком близко, понимаете?

Шёпот у неё торопливый и горячечный. Сухие губы и потускневшие глаза, и я почти не вижу зелени в них, словно то — алое на белом — забрало травы из её взгляда. Я стою, прижавшийся к двери, а она прибивает меня к древнему дереву колкими истинами из своего шёпота.

— Поэтому нам нельзя проливать крови. Мы вот с вами говорили о Постулатах Телесной Нечистоты… у варгов есть свои инструкции. Если случайно поранился — немедленно перевяжи с эликсиром, отбивающим запах. Если крови много — заглуши запах всеми способами. Если поранился рядом с животным, и оно потеряло рассудок — отвернись от зова крови и воззови к зверю, но как Пастырь, а не на крови. Если зверей рядом много — просто перетерпи их бешенство, потому что тебя они не тронут, они не могут переступить через запрет, даже когда рядом с ними пролита кровь варга. Вы сами видите, это не охватывает все случаи. Но этого хватает, чтобы оградить большинство. Потому что те, кто взывает к крови…

Я вдруг понимаю, что ей нужно выплеснуть это. Словно кровь из своих вен. Что она, может быть, не говорила об этом так с остальными. Конечно, Мелони знает, и Аманда, и проклятый господин Нэйш, и Фреза тоже — но они относятся к этому как к чему-то нормальному, и наверное — она им объясняла как-то иначе…

— Их изгоняют из общин, верно?

— Некоторые умирают. Когда у них не хватает сил справиться с контролем, — Откидывает со лба растрепавшиеся волосы. Перевязанная рука едва заметно подрагивает. — А тех, кто сумел справиться… да. Потому что рано или поздно — они перерождаются всё равно. Дар меняется, сочувствие к живому утрачивается — и они теряют настоящее единение с животными. Остаётся лишь Дар на крови … — она чуть морщится, машет рукой, как бы показывая, что конец одинаково печален, и дальше можно не продолжать.

Я торопливо киваю: мне совсем не интересно — что бывает со всякими там варгами крови. Которые — всё равно не она.

— Но от этого же можно как-то защититься? Да?

Тонкие пальцы рассеянно перебирают страницы дневника в кожаной оплётке.

— Каждый ищет свои способы. Кто-то уходит в отшельники. Кто-то сторонится бестий, чтобы не было искушений. Знаете, в нашей общине до меня была пара случаев. И мне всё казалось — если бы мы не изгоняли их, если бы остались рядом, помогли хоть чем-то, показали бы, что они не одни — может, это помогло бы отдалить полное перерождение. Наверное, в этом я неисправимая идеалистка. Потому что пока что исключений нет. Как и лечения. В истории варгов не значатся случаи, когда кто-то использовал бы Дар на крови и остался собой.

Теперь мы молчим долго, и Гриз Арделл глядит на меня, словно обвиняемая на суде. Она, кажется, даже с радостью протягивает мне на ладонях возможность обвинить её.

Только вот я не желаю брать на себя роль судьи.

— Вы это сделали, чтобы спасти человека. В первый раз. Да?

— Верно.

— Сколько вам было тогда?

— Семнадцать.

Она не говорит о том — с каким животным этом было, кого она спасала… Откуда-то я знаю — она ответит, если я спрошу. Но я не спрошу, потому что ей и так очень больно, а то воспоминание сделает ей ещё больнее, хотя куда уж. Быть оторванным от родных, от животных и общины, с которыми прожила с детства, и уйти в неведомый мир — словно маленький корабль в бурю, это…