Елена Кисель – Пастыри чудовищ. Книга 2 (страница 100)
— В седло! — рявкает «дух», не тратя времени на приветствия. — Живо запрыгивайте!
Она освобождает ногу из стремени и направляет коня к поваленному дереву, и я повинуюсь как завороженный. Мышцы кричат от боли во время толчка, но это не самое худшее: Арделл так и не отпустила поводья, и получается, что я сижу за ней, а держаться мне не за что, кроме как…
— Нормально держитесь! — вздрагиваю и обхватываю её за талию, и каштанововолосая макушка едва не вышибает мне зубы, когда варгиня шепчет «Давай, хороший, давай, недолго уже» — и конь рвётся с места между деревьями.
«Снежный бег» — особая пробежка этой породы. Не поймёшь, рысь, галоп или скольжение — выносливый, упорный бег. И я стараюсь думать о нём, а не о запахе её волос — будто осенние листья, когда они уже чуть-чуть пропитаны дымом, — или о том, что она, наверное, слышит биение моего сердца — и хорошо, что можно всё списать на долгий бег…
— Что там?
Хорошо, когда можно говорить. По возможности сухо, кратко. Описать встречу с Аграстом, наш путь. Ранение Лайла и то, что последовало. И добавить:
— Он сказал передать… чем быстрее вы будете там — тем больше колонии останется в живых.
Невыносимая молчит, но деревья вокруг начинают мелькать быстрее.
— А Мелони…
— Жива, в порядке, идёт за мной с двумя выжившими.
Прикрываю глаза и выдыхаю, благодаря небо. С Мелони всё хорошо. И двое выживших… всего двое! А ведь там, помимо охотников, были слуги. И нужно думать об этом, об этом и пути — ветер налетает и охлаждает щёки, тут всё-таки слишком жарко, удивительно, почему так, я же без куртки. Благо, поверх рубашки — шерстяной жилет.
А Арделл — вовсе в рубашке, правда, в тёплой и толстой, но всё равно…
— Вы можете простудиться, вы… без куртки?
— Оставила охотникам. А вы свою где?
— Там… на ней была кровь.
Спина Арделл слишком тесно прижимается к моей груди — напряжённая и слишком горячая, и от этого меня самого затапливает жаром, так что все силы уходят на то, чтобы не прижиматься слишком тесно, не вдыхать запах волос, думать о Лайле и о Мелони, и о том, что там, впереди — оттуда уже доносится скулёж, рычание и взвизгивание. Значит, кто-то ещё жив, и мы можем успеть, только вот — как их остановить?
Не выпуская поводьев из одной руки, Арделл поправляет кнут на бедре. Шипит что-то сквозь зубы — разбираю только о лёгком пути — и что-то ещё поправляет на поясе. Сумку с зельями? Если Гроски ещё… нет, конечно, он ещё жив, и ему понадобится помощь.
Звуки разрастаются, идут навстречу и бьют в лицо — кровожадный визг, и страх, и стоны боли, и внезапное недоумение…
Лошадь сбивается с шага — и вот уже она сворачивает с моего следа, устремляется не туда, где мельтешат между деревьями неясные точки, а левее, где меньше кустарника. Меньше минуты — и вот та самая тропа, по которой мы шли к озеру, здесь лошадь останавливается, храпя.
Моё сердце тоже останавливается, потому что я вижу.
Скомканные снежные страницы, на которых кровью написана жуткая история. Прорванная книга Заброшья с серебристыми шкурами-гравюрами — тела в снегу, агонизирующие, и неподвижные, и разорванные собственными же собратьями. Более мелкими йоссами, которые раздирают сородичей и огрызаются, и зализывают раны. Самки и щенки, не достойные стать иллюстрацией в книге о смерти.
Не решившие посягнуть на белую фигуру, запятнанную кровью. Словно выросшую из осквернённого снега. Хищную фигуру с двумя клыками: длинный кинжал в правой руке и смертоносное сияние дарта — в левой. У фигуры — растрепавшиеся волосы и пустое лицо вестника смерти.
Рихард Нэйш, чуть согнувшись, стоит на маленьком островке земли перед сосной, к которой прислонён Лайл Гроски. Вокруг островка в смертном молчании смыкаются йоссы-самцы: семь или шесть, с окровавленными шкурами, ощеренными чёрными пастями, дыхание пара переплетается в воздухе…
Короткая передышка в выматывающем, смертельном танце. Который не остановить, потому что йоссы уже идут не за кровью, а за местью и смертью… Я понимаю это в тот же миг, в который охватываю глазами жуткое зрелище — а ещё через миг картина оживает: один из йосс бросается вперёд, и в воздухе виснет дарт, лунным лучом взблескивает цепочка, но почти одновременно слева кидается второй зверь…
Я едва не пропускаю, как мне в лицо летят поводья.
Миг — и Гризельда Арделл соскакивает с храпящей лошади снег. Второй — и мчится по тропе туда, где вокруг островка с сосной валяются тела и кипит вир смерти.
Третий миг — и сумка летит в снег, а в руке варгини мелькает короткий охотничий нож.
Резким движением Гризельда Арделл вспарывает себе ладонь.
И кровь варга чертит по снегу полосу — алую на белом.
ГРИЗЕЛЬДА АРДЕЛЛ
Мир осыпается искрами.
Занимается голодным кровавым пламенем.
Заходится алым смехом безумия, и из смеха выплавляются сотни, тысячи дрожащих огненных нитей, пронизывающих мир и её саму, и каждая нить взывает: коснись, поддайся, шагни
Огненные линии чертят вывернутое нутро мира, рисуют сущность йоссов, тех, кто припал к снегу, или бросился в атаку, или замер, подгадывая момент: каждая вена и каждая слабая точка, каждое сердце, слабые сосуды, в глубине каждого спит бездумная, душная ярость хищника: крови, крови, терзать, убивать, крови…
Отвернуться и не видеть, отойти и не приказывать — сосуды в сердцах расколются, и йоссы кинутся вперёд, обуянные десятикратной яростью, рядом с которой их обычная жажда крови — ничто. Сметут всех, кроме того-кто-над-ними, кто пролил свою кровь на снег — и потому имеет высшее право приказа.
Но она протягивает разрезанную ладонь, из которой вырастают одна за другой горячие огненные нити, нити распускаются, разветвляются, будто вены, и становятся диковинной паутиной, которая оплетает одного йосса за другим — сковывает приказом воли не Пастуха, но Хозяина, и они останавливаются, ибо ничто не говорит для зверей громче голоса крови, а Гриз теперь говорит её голосом:
— Замрите.
Нити растут и растут, и паутина превращает зверей в коконы, неподвижные жертвы, внимающие воле варга. Жаждущие приказа так же сильно, как крови, тоскующие по нему сильнее, чем по пище и сну.
Огонь течёт по венам, занимается пламенем снег под ногами, и остаётся она да лёгкий путь под ногами: шаг за шагом — в огненную бездну. Бешенство алых нитей налетает и глушит хохотом:
Пламя пожирает небеса и по крупице выпаливает мысли, и чувства, и память, и даже боль. Огонь вздымается торжествующим вихрем, хлопает в ладошки и вот-вот поглотит мир совсем, обратит его в пустошь…
Но среди огненной пустоши воздвиглась крепость. Город с крепкими, обожжёнными за годы стенами — пламя опаляет их, но не в силах перехлестнуть. Отскакивает и обиженно скребёт по стенам старушечьими когтистыми пальцами, всхлипывает жалобно, точно мальчишка-нищий: открой мне, открой же мне, шагни же в меня, погрузись…
Но опалённые губы складываются в усмешку:
Огненные нити вопят и рвутся из рук, но она тянет за них — осторожно, чтобы не причинить боли. Шепчет каждой: спать, спать, не слушайте, на самом деле крови нет, успокойтесь, всё сейчас кончится, а сейчас вы просто ляжете и уснёте, и будете спать крепко-крепко и видеть во сне вольные снега…
Знаю, кивает она, стоя в огненном вихре, с протянутой рукой, из которой тянутся пылающие нити. Я знаю, я помню.
Шерсть зверей под пальцами и весенние призывные песни, хлопоты питомника и свой Ковчег. Стены крепости обожжены, но сама она стоит — наполненная дорогими жильцами, и в бесконечных галереях памяти — молодая варгиня в общине терраантов, и юная ученица-варг с хлыстом скортокса, и девочка, кружащаяся в танце на льду.
Я Гриз. Гриз Арделл. И мне пора.
Стиснуть пальцы, обрывая огненные, наполненные хохотом и зовом нити.
И отсечь воззвание к крови, вернувшись в свой мир.
В лучший из миров, лишь слегка окрашенный багрянцем.
ЯНИСТ ОЛКЕСТ
— Замрите, — сказала она. Не голосом невыносимой варгини, главы питомника.