Елена Кисель – Немёртвый камень (страница 91)

По-прежнему онемевший Берцедер только больше смешался от того, что с ним разговаривают как с равным. От молча наклонил голову.

Нежить начала свой безостановочный прилив еще три дня назад, с самым появлением Ратей. Может, ее привлекало это появление, а может, Шеайнерес бросил какой-то клич — но теперь Мажорные Леса кишели нелюдями сильнее, чем Дохлая Долина, где, как известно, клыкан на вулкашку ползет, а злыднем погоняет.

— Хорошо. Эти, — он небрежно махнул рукой в сторону раскинувшихся по земле Магистров, — могут побыть где угодно. После решу, как с ними поступить.

Он неспешно прошествовал к Алмазным Ратникам, а Берцедер остался распоряжаться. Ученики его лежали без сознания — то ли после переноса, то ли после магического удара. Впрочем, хотя бы даже они были мертвы — какое это имеет значение? Охрана Магистров уже приходила в себя. Это были маги, преданные Морозящему со всеми потрохами, отчасти посвящённые в тайну, увязшие по шею и напитанные его чарами — так что долго искать общий язык не пришлось. Вскоре гвардия подхватила Магистров при помощи магии и потащила складывать их в помещениях Ниртинэ. Разноцветные одежды Магистров подметали землю, собирая на себя сор. Берцедер проводил это зрелище взглядом, еще раз равнодушно осмотрел артемагов Ниртинэ — и заметил, что Морозящий Дракон вновь направляется от Алмазных Ратников к нему.

— Спрашивай, — велел он, останавливаясь напротив. — И не сомневайся, и уж тем более не бойся: мы — в одних рядах. Вещи отвечали тебе всегда? Я тоже отвечу. И я вижу, что ты хочешь спросить.

Берцедера действительно мучил недостойный вопрос по поводу такого скорого появления в Мажорных Лесах Дремлющего со всеми Магистрами. Кроме того, Морозящий Дракон пробудился окончательно. И эта битва послезавтра, которой ранее не было в планах. Означало ли это, что…

— Витязь… мертв? — решился он.

— Жив, — равнодушно обронил Шеайнерес. И Берцедер не поверил глазам, потому что в этот момент предводитель Ратей улыбнулся. Перед тем, как добавить: — Ненадолго.

Он совершил повелительный жест и пошел к зданию, а Берцедер двигался за ним, словно зачарованный, и каждое слово Дракона открывало ему новый свет истины.

— С самого начала было мало шансов убить Витязя. Едва ли он сам даже знает природу своих сил… а я долгое время пытался постичь её. И пришёл к выводу, что дело в Светлоликих. Силы, которые они отдали в бою с Ратниками, не рассеялись и не пропали. Часть их обратилась на Льярелей…

Шеайнерес сделал паузу, словно что-то вспоминая из неимоверно дальнего прошлого.

— Ту, что ныне называют Лорелеей, — почтительно кивнул Берцедер. — И о которой говорят, что ей назначено быть стражем Одонара, разделив при этом силы с Оплотом…

— Эустенар не знал, — спокойно вымолвил Шеайнерес. — Айдонатр едва ли знала тоже. Льярелей сама согласилась взять эти силы. Ради того, кого любила. Думала, что сможет его вернуть. Но когда коснулась его с обретённой магией Светлоликих — магия умерла и застыла, превращая её в то, что… тот хотел бы видеть. Может, от горя. Может, от прикосновения к истинной магии вещей — неважно. Однако она так и не смогла достигнуть совершенства. Жаль. Айдонатр лишь надеялась, что чувства смогут оживить магию Льярелей. И что, разделив силу с кем-то иным, она вернется и будет прежней.

— По последним сведениям, она обратилась в хрусталь уже до груди, — сообщил Берцедер. Морозящий утвердительно качнул головой.

— И это хорошо. Тогда на арене… мне показалось, что я вижу её прежней. Теперь же даже если бы вернулся тот бездник — он не спас бы её. Потому что каждый спасает себя сам. Что же касается сущности Витязя…

Древние камни пели под их ногами. Голосами тайн.

— Оставшиеся силы Светлоликих всё так и витают в Целестии — ведь она была их творением. Уходя… в свет, так сказала бы Айдонатр, так сказали бы они сами… они оставили вечную защиту для этой страны. Однако сделали это в своём стиле, — он слегка приподнял угол губ, — Эти огромные, безграничные силы снисходят лишь к тем, кто подобен Светлоликим. Не знаю, какие критерии сходства они закладывали в эти чары и закладывали ли вообще, или так вышло, что силы признают подобного своим прошлым обладателям… Однако в час Альтау эти силы выбрали Ястанира и до сих пор не оставили его. Спрашивай. Я вижу, ты хочешь.

— Но разве с той поры не было тех, кто…

— С той поры не было Альтау. А может так статься, что Ястанир был избран защитником с концами, кто знает. Есть что есть: в нём — сила многих Светлоликих. В честном поединке его не одолеть никому, и в Целестии не найдется клинка, который бы его поразил — и всё из-за того дня, тридцать веков назад, — он говорил так, будто это было вчера. — Из-за его клича и из-за того, что он бился за Целестию. Ничто в ней не может убить ее защитника.

Теперь Берцедер осмелился усмехнуться за компанию. Морозящий Дракон продолжал неторопливо и мерно, шагая по древним камням коридора, сточившимся от старости:

— Но Витязь не знал, что в иных мирах такое оружие может и найтись. Мне доставили его контрабандисты, с атаманшей которых ты держал такую ненадежную связь…

— Эльза? — в памяти всплыла плоская бархатная шкатулка, которую около двух лет назад ему не отдали в руки, как все артефакты. Контрабандисты доставили эту шкатулку напрямик в Семицветник, якобы Фиолетовому, на самом деле — Шеайнересу.

— Тот человек, Ягамото, годы искал его для меня. По странному совпадению к нему ее доставил тот, кто через год убил Эльзу в бою возле Кислотницы.

Остановиться на месте и разинуть рот Берцедеру Кокону помешал вовсе не возраст: всему причиной его почтение к Морозящему.

— Тот самый иномирец?

— Наверняка операция была проведена блестяще, — ответил Дремлющий, вновь усмехаясь. Он безошибочно открыл дверь и вошел в ту самую комнату, которую так недавно оставил сам Кокон. Яспис еще был здесь: заворожено вглядывался в перламутровую ракушку. Морозящий словно не заметил мальчика. Он подошел к столу, совершив приглашающий жест, и выложил из плаща сверток, завернутый в кровавую бархатную ткань.

— Взгляни, что было в той шкатулке, — пригласил он.

Клинок не был красив в обычном смысле этого слова. Кое-кто счел бы его неказистым: стертая резная рукоять, в которую вмурован единственный камень — сардис, камень убийц. Сточенное от времени, но все еще острое — видно было — лезвие. И однако Берцедер сразу же потянулся к нему, как к великому сокровищу — и то же чувство испытался бы любой человек, может, только, если бы он был не артефактором. Опасливо взглянув на Морозящего и получив поощрительный кивок, Кокон коснулся кинжала кончиками пальцев и вслушался.

И перед ним открылся один из самых таинственных артефактов внешнего мира: Каинов Нож. Его предыстория была коротка и скучна: обычное орудие садовода, каким можно перерезать бечевку или разрезать спелые плоды. Удобно ложащееся в ладонь — хозяин дорожил им за легкость и остроту…

А история началась с вероломного удара в спину. Брат — брата. Крови этого предательства хватило, чтобы в орудии убийства пробудилось сознание — и это сознание окрепло, когда нож подобрал через столетия какой-то волхв, понял его ценность и начал пытаться пробудить его по-настоящему…

И пробудил — потому что вскоре ученик вонзил Каинов Нож ему под лопатку.

Так шли века. Клинок менял обличья — становился богаче с виду, временами перековывался и затачивался — и обретал все большую власть с каждой новой изменой, с каждой каплей крови жертвы, которая умертвлялась дважды: клинком и отречением любимого существа.

Могущество этой вещи было велико, но оказалось подпорченным последним случаем. Когда неверный возлюбленный уже собирался ударить девушку кинжалом, она обернулась — и в секунду поняла его намерения. И со словами «Для тебя — что угодно, милый» — всадила лезвие в грудь сама, не испытывая ни злости, ни ужаса, ни досады на предателя.

Не зная, что этим же клинком он прервет и свой жизненный путь через два года: не сможет каждый раз видеть во сне ее любящие глаза.

Берцедер ласково погладил вещь, которая из-за двух глупых юнцов могла утратить свое предназначение. Кровь этого двойного самоубийства лишала клинок половины прелести.

— Его нужно пробудить, — сказал он, поднимая взгляд.

Морозящий Дракон наблюдал за ним с одобрением.

— Верно, — сказал он. — Ты пробудишь его. Не хочу отдавать эту честь никому иному.

И он чуть повернул голову в сторону Ясписа, который уже дослушал истории ракушки и теперь с некоторым испугом изучал Морозящего Дракона.

Берцедер целых три секунды непонимающе смотрел на белую головку мальчика, потом еще две — на заманчиво-холодное лезвие клинка.

Яспис был последним из его сыновей. Кокон изжил плотские инстинкты в последние столетия, так что думал никогда больше не иметь детей, но мать Ясписа хотела подарить своему учителю именно невинность, а подарила еще и сына с необычайным даром к артемагии, и теплый комочек стал его единственной слабостью, за которую он себя чуть ли не разорвать был готов. Зарекался — и все-таки допускал мальчишку в свой кабинет, отбирал вещи с самыми интересными историями — побаловать. Думал, что наследник…

Пять секунд — непозволительно большое время для раздумий.

— Яспис, — выговорил Берцедер твердо, — подойди.