Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 90)
– Ковальски, – перебил Кристо хрипло, – если я тебе заеду при помощи магии – будет гораздо больнее.
Макс поднялся, потирая поясницу и сердито глядя на своих артефакторов. Вы только посмотрите на такое единодушие: сверлят его взглядами так, будто он их на части разделывать собрался! Оперативники желторотые. Ладно, он с самого начала понимал, что разумные доводы бесполезны, и заставить их остаться он не сможет.
– Тема закрыта, молодые люди.
Смотрели они еще оскорбленно (и совершенно по-детски, кстати), но Дара хотя бы соизволила поинтересоваться:
– Так что такое в Целестии, из-за чего туда не стоит соваться? Ты это насчет той твари, которая уничтожила Кордон?
Макс тускло улыбнулся, придвигая к себе второй стул.
– Только не называй его так в лицо. Витязь все же, может и обидеться.
Если бы Дара не впала из-за недавних событий в ступор – она бы, наверное, удивилась. А так промолчала.
– Но зачем Витязю уничтожать Кордон? – непонимающе спросил Гиацинт. – То есть, чтобы вы… или кто-то другой не могли войти?
– Думаю – как раз чтобы кто-то другой не смог выйти. Или что-то другое.
Сердце Кристо решило еще раз изобразить кузнечика. Дара снова смотрела в пол, только теперь не пораженно, а задумчиво.
– Да, Витязь единственный, у кого хватило бы сил. Не считая Лорелею, но… но ведь в Целестии не принимают такие решения. Он закрыл нам дорогу внутрь! Он же… а если мы не сможем добраться до Антарктиды, или если мы доберемся, но не пройдем проводников, или если мы из-за этого опоздаем с Лори…
Кристо цыкнул на напарницу. Не так часто он осмеливался на такое, но теперь посмотрел в глаза Максу – и осмелился.
– Значит, все это не показалось ему высокой платой, – Макс говорил негромко, довольно отстраненно. – Работать будем или предположения строить? Мне нужна информация, может ли эта штука завтра к вечеру перенести нас троих в…
– Пятерых.
Макс только хмыкнул, как бы говоря «Этого не хватало».
– Потому что я думаю, что Сакур не отстанет от нас, и я думаю, что он точно нам может пригодиться, – прибавил Гиацинт. Он сидел очень прямо, будто школьник, отвечающий урок. – Тогда можно действительно переместиться к двери Антарктиды, да? А от нее просто полететь, он развивает невероятные скорости, когда нужно, и придется только запастись топливом…
Макс поморщился.
– Заканчивай мельтешить со своей добропорядочностью, ладно? Тут ты нам не в помощь, а от слова, которое ты дал мне в нетрезвом состоянии, можешь быть свободен.
– Да лупосверлу под хвост все слова на свете! – Гиацинт вскочил. – Ты что – не понимашь, что сейчас сказал? Если там такое… Я не имею права быть здесь! Я понял это уже ночью, когда ты говорил мне об этой… многорядовке… – Макс попытался прервать его: – Да понял я, что ты был трезвым, но говорил-то верно! Миссии – к черту. Предсказания – к болотному нечту. У меня там мать, и горит земля, на которой я родился. В такое время не живут для себя.
Кристо чуть было не поаплодировал такому риторическому пафосу. Ковальски кривился все больше – и от услышанного, и от того, что кофе попался невероятно омерзительный на вкус.
– То есть и тебя отговаривать бесполезно?
– В таком случае я просто тебе врежу, – глухо ответил Оплот Одонара, неаристократично, но очень решительно поворачивая перед носом у Макса кулак. – Попробуй лучше Сакура отговорить. Может, с ним тебе повезет больше.
Глава 20. Взгляд с другой стороны
Закон энергетического потенциала любой вещи. Сухие, отвлеченные строки. Всё равно что заявить, что любой человек складывается из тела, опыта, ума и душевных качеств. Впрочем, что о людях – все они в какой-то мере одинаковы.
Несовершенны. Недолговечны. Непрочны. Лишены понимания истинной красоты.
И им не дано осознать, как зарождается жизнь артефакта.
Еще до того, как ему придадут форму, в нем – уже память тысячелетий. Дерево знает шум ветра в своей кроне и разговор пролетающих птиц; камни – звуки грохочущей лавы, следы древних животных и подземные толчки; холодный металл помнит, как он кипел; части животных или человека – носят свидетельства битв за выживание, переживаний и мелких радостей. Стеклу памятны времена, когда оно было песком и по нему проползали невиданные твари. И все – все без исключения помнят звезды, и небо, и ветер. А память – это крошечная составляющая жизни, и значит – вещь живет еще в материале, получая уже в нем предчувствие
Для артемага неспроста шелестит осина: это дерево страха и печали заберет испуг у больного малыша или ослабит призраков, повадившихся в дом, а кровосос и вовсе близко не сунется. И кто только выдумал про осиновый кол? Маленький брусочек, один узел завязать в нужном направлении – и вас будут обходить по далекой кривой. Вампиры не любят этого дерева. Оно – само вампир, разве что пьет силы.
А если силы нужно влить – тут можно прибегнуть к артефактам из березы или рябины, такой уж характер у этих деревьев: вливают чистую, светлую энергию в жилы, как сок. Попробуй еще сотвори из них какой-нибудь темный артефакт. Убить кого-нибудь – это лучше к дубу, но он для этого слишком тяжеловесен и задумчив, медлителен в реакциях… вяз подойдет больше. Вообще же деревья слишком благородны, потому что сами принадлежат к миру живых. Убивать всегда лучше металлами – оттого-то они включены во многие боевые артефакты.
Из металлов только солнечное золото и чисто-строгое серебро недолюбливают коварство и противятся причинению вреда – но это не беда, их всегда можно перебить камнями.
Это – маленькие идолы артемагов. Воплощение столетий и нерушимой вечности, самая прекрасная аллея в саду предметов. Только артемаг может сказать, для чего было создано это разнообразие – или, может, кто-то вообразил, что для того, чтобы служить украшениями, материалом для отделки зданий и кладбищ, дурацкими, ничего не значащими амулетиками? Вечность, сама вечность дышит в этих созданиях земли, а вы строгаете их кусками, пропускаете через них глупые шунты, «чтобы было красивее», дробите, убиваете природную силу…
Цитрин! Желто-оранжевый, как глаза хищника – ложь в каждом изгибе прихотливых линий, готов помочь своему владельцу выиграть в любом споре и сплести любую интригу.
Малахит! Мягкий и податливый, живой и радостный, как трава, может, из-за цвета он благороден, как деревья – всегда будет на страже благополучия твоих детей, и если ты хочешь, чтобы кто-то из твоих родных забыл свои горести – ты всегда можешь передать им частичку своего мужества и счастья через этот камень.
Сардис, бирюза, жадеит, перламутр, яшма, оливин – бесконечны виды, оттенки, свойства. И – алмаз, король артемагии, сияющий всеми цветами, позволяющий любые комбинации энергоузлов…
Все живы, и это – жизнь первая, «предназначение».
Вторую жизнь в вещь вливают руки мастера. Под резцом, под прессом, под кузнечным молотом – обретается форма. И энергетические нити прочнеют, потому что вещь получает свой
А потом вещи пускаются в путешествие. У некоторых оно неинтересно: к ним не прикоснутся ничьи руки, они не услышат голосов, просто пролежат в чулане, пока их не вышвырнут в печку. Другие вещи впитывают кровь своих жертв и, лежа в теплых ножнах, каждый раз приращивают силу… а некоторые удостаиваются любви или даже поклонения, и проходят сквозь века, обретая мощь от памяти или возраста, сохраняя знания о каждом человеке, который с ними соприкасался…
Оттого ли старые вещи обладают таким обаянием? Торговцы антиквариатом знают эту тайну, или догадываются, только никому не говорят… а в их лавочках копится год за годом такая мощь, что ее не стоит любая из армий. Если бы люди могли видеть настоящую ценность того, что иногда у них лежит по чердакам… Или нет,
И когда вещь со своим предназначением, существующая в замысле формы, прошедшая свой путь – попадает в руки к артемагу – тут начинается самое интересное. Процесс творения – вернее, со-твочества. Потому что артемаг должен прислушаться к себе и к предмету, который держит в руках, и увидеть все три его жизни, и сделать так, чтобы он получил
Энергетические нити оказываются связанными в узлы и напоёнными магией. Сила предмета, его опыт – получают направление. Сверх-цель. Смысл жизни, который артефакт – теперь уже артефакт – начинает выполнять.