Елена Кисель – Артефакторы-3: Немёртвый камень (страница 21)
Не размыкая взглядов, они дошли до двери, которая вела в личные покои директора. На пороге Экстер выдавил единственную фразу:
– Хочешь увидеть…
Он ни на что не намекал и ни за что не осуждал. Он спрашивал с заведомой готовностью, если нужно, стать для нее кем угодно. Фелла почувствовала, как сводит губы от какой-то совершенно особой, саднящей нежности, которую она никогда не испытывала даже к этому человеку.
– Я не хочу его видеть больше. Никогда. Пусть он пропадет совсем и никогда не появляется, – последние два слова она выдохнула, когда их губы почти соприкасались: – Только ты…
Минут через пять она предприняла слабую попытку вернуть хотя бы часть мысленного контроля. Сыронизировать что-то вроде: «Ученички были бы на седьмом небе от счастья. Они всегда мечтали одновременно увидеть Экстера без парика, а меня без кольчуги». Ещё через минуту прежняя Бестия опять попыталась прокопать себе выход: «Кольчуга? Парик? Кажется, тут придется беспокоиться об общем недостатке одежды…»
Потом стало совсем не до иронии. И не до всего остального. За окном радуга Целестии бешено закружилась, расплылась и сгинула, но только для того, чтобы вернуться через очень длительное время, подуставшей и в пастельных тонах…
Фелла зачарованно наблюдала, как радуга входит в пятую фазу. Кажется, когда она толкнула дверь Экстера, едва начиналась третья… Три тысячи лет, а она ни разу так и не нашла времени понаблюдать за этими переходами и признать, что это красиво. Волшебно и красиво, хотя в Целестии ни то, ни другое не должно было удивлять.
– И за тридцать веков ты влюбился впервые? – наконец переспросила она недоверчиво. Это было запоздалым ответом на последнюю фразу Экстера в недавно начатом разговоре. При этом сама Фелла как-то позабыла, что три тысячи лет любила разве что Витязя Альтау, обращение же с остальными мужчинами у нее происходило по принципу: «хочу – не хочу». Принцип «нужен – не нужен» Фелла отвергала, как заведомо тупой.
Седые кудри Экстера растрепались по подушке цвета малахита и на глубоком зеленом фоне казались лунно-серебристыми. Глаза тоже отсвечивали зеленью, и это смывало даже те слабые краски, которые проступили на лице директора за последние пару часов.
– Пусть тебя не удивляет это, Фелла. Когда ты гораздо старше тех, кому подходишь по внешности…
Бестия недоверчиво хмыкнула. У нее-то было совсем другое положение. Возраст и опыт скорее привлекали большинство брутальных самцов, с которыми ей по профессии приходилось иметь дело. Хотя ведь Экстер скрывал, сколько ему лет, значит, он не о себе…
– Наверное, все женщины тебе казались непроходимыми дурами. Могу себе представить – двадцать лет и пятьсот.
– В первые века после Альтау я не общался ни с кем, – возразил Экстер, приподнимаясь. – Почти не мог приближаться к людям, скитался, как отшельник, изредка наведываясь за пищей или одеждой, не чувствуя времени… мучительные были годы…
– Почему? – удивилась Бестия. Уж она-то как раз в первые века веселилась в полную силу, наслаждаясь новыми возможностями, пока ей все порядком не прискучило. – Ты… из-за Альтау, да?
– Отчасти из-за того, что я там увидел, что случилось. Другая же часть – то, что мною было получено.
– «…и тогда в Солнечного Витязя и остальных, кто выжил, влились силы сотни и тысяч падших воинов и магов, их юность и их надежды. И тот, кто был добл, получил больше, превыше же всего был награжден Витязь…»
– Из четвертой хроники? – поморщился Экстер. – Более точно из одиннадцатой: «И Витязь получил более, чем другие». Мне действительно досталось больше, чем другим, Фелла, но это отнюдь не радостный дар. Не знаю, получил ли я силы павших магов и людей… но в меня хлынули их чувства и их память. Мертвые чувства и мертвая память. Это цена моей силы и расплата за мою молодость…
– Не за твою, а за нашу, – перебила бледная Бестия. Она тоже приподнялась на кровати, прикрываясь простыней. – Ведь никто не получил больше такого, ты… ты один заплатил за всё? За меня, мои силы и юность, за Вонду, за Магистров – за всех платил ты?! Это… это…
– Не я один, Фелла, – спокойно остановил ее Экстер. Теперь в его глазах, отливая, плясала радуга в пятой фазе. – Многие из тех, кто умер одними из первых, получили что-то подобное. Кому-то достались общие надежды – и свели с ума невозможностью своего воплощения. Кто-то получил желание облагодетельствовать людей – и сгорел в несколько лет, бросаясь в разные стороны… Были те, кто пытался спастись от кошмаров прошлого и открывшегося дара пророчеств. Они ушли в пещеру, называемую Оскальной, и слились с нежитью, которая там обитала. Теперь они Те, Кто Знают Всё и Всегда Смеются…
– Что получил ты, Экстер?
– Иную сторону, – он сел и попытался отыскать в своей рубахе рукава, но они почему-то не попадались. Мечтатель просто накинул тонкую ткань на плечи. – Их последние мысли. Их воспоминания, когда они уже лежали при смерти. Ощущение того, что им неприятно было то, что кто-то проживает за них их годы, наслаждается их утраченной юностью и их силами…
– Откуда ты знаешь это?
– Они мне сказали, – Экстер кивнул куда-то в пространство и закутался в рубаху поплотнее. Только плечи ссутулил и стал похож на узника, который закрывается робой от подвальных сквозняков. – Это и есть цена. Они остались там, на Альтау, все до одного, и я наполовину как будто остался с ними. Всё время один день… три тысячи лет назад… семь королей всегда впереди, и некоторые пажи с ними рядом… и всё время тянут и зовут – в прошлое, за ними… Для меня День Альтау еще не прошел, Фелла…
Он замер, не оглядываясь – как правильно он это сделал! Фелла кусала губы, прижимала ладонь ко рту, простыня почти совсем сползла, а пальцы уже прорвали насквозь подушку.
– Три тысячи лет?!
Наполовину в мире призраков. Он ведь каждый день просто обязан был выдергивать себя оттуда и не слушать этого зова. И он никогда не может забыть, что случилось, ни на миг, потому что его-то память и боль никогда не притупляются…
А ученики еще гадали, что стерло с лица Мечтателя улыбку.
– Я долго совмещал должность директора Одонара с этой полужизнью, – заговорил Экстер опять, – Старил себя магией, уходил в вымышленные отставки, вновь являлся под другими именами… учителя чередуются часто, а артефакторий – закрытое место, так что по поводу тайны я не волновался. Конечно, Магистры знали, что артефакторий как-то связан с именем Ястанира – это было что-то вроде гарантии того, что они не станут наводить в артефактории свои порядки. Однако они не представляли себе, что я ещё жив. И что ключник – я. Наверное, ты понимаешь, почему я не мог позволить себе полюбить, Фелла.
Фелла поняла. Это было бы пострашнее, чем у Макса и Лори: заведомый обман и заведомое мучение для той, кого полюбит бывший Витязь – знающий неизмеримо больше, истязаемый своей памятью…
– А со мной ты сплоховал?
– В тебе я с самого начала увидел участницу Альтау. Ту, которой не нужно ничего объяснять: ты была там, ты видела это…
– В основном я смотрела на те… на
– Сначала да, а потом… всё случилось как-то постепенно… я не знаю когда, но ты стала словно якорем для меня в этом мире, – Мечтатель говорил тихо и медленно. – Эти двести лет были гораздо светлее…
Конечно, светлее. С Феллой Бестией в качестве завуча, с ее вечным пренебрежением и шпильками, с ее издевательствами над его ухаживаниями и стихами… сколько раз она его отвергала? А хуже всего, что Фелла была без ума от…
– Я мучила тебя этим? – тихонько спросила она. – Тем, что любила
Он не ответил, рассматривая радугу, но ответ она знала сама. Да, мучила, мучила вдвойне, потому что любила все это время его самого – и одновременно не его. Чего ему стоило за двести лет не сбросить маску – только Витязь знает. Хотя нет, Витязь – едва ли. Вот Мечтатель – этот мог бы рассказать.
А самый комизм ситуации был в том, что последние лет пятьдесят она сходила с ума именно по Мечтателю. За что себя и ненавидела.
Будь здесь Макс Ковальски – он надавал бы пинков и ей, и Экстеру. А перед тем как надавать долго распинался бы о здешних идиотских традициях и о глупых сентиментальных детях, коими они, конечно, являются.
Несмотря на то, что «сентиментальные дети» старше его почти на три тысячи лет.
– Будет война, Фелла, – вдруг сказал Мечтатель. Он наконец набросил хламиду как следует, встал и подошел к окну, чтобы лучше видеть небо. – Видишь эти всплески? Она тускнеет.
Одежда лежала здесь же, неподалеку, но Фелле показалось глупым ее натягивать. Недолго думая, она подошла к окну, захватив с собой только простыню.
– Но ведь Холдона больше нет и его замыслов тоже…
– Его нет, но замыслы… – Экстер повернулся так, чтобы радуга открылась перед ней во всей полноте, – я расскажу тебе о своих поисках, Фелла. Мне не удалось ни установить, какие обряды провёл Холдон, ни узнать, можно ли повернуть их вспять… но я расскажу тебе о своих поисках. О том, что видел. И посмотри. Она тускнеет от предчувствия, которое разлито в воздухе, не от наведенных чар, а постепенно…