Елена Катишонок – Возвращение (страница 71)

«Михайлец (Подгурская) Лидия Донатовна, 1927 г. р., прописки в *** республике не имеет».

Женщина по фамилии Кузнецова заверила справку, подтвердив: «Нет, девушка, не умерла, все умершие здесь у нас обозначены. Скорее всего, переехала гражданочка».

Пропуск в Америку ценою в один рубль.

Облегчение: жива! Жива, ведь умершие у них обозначены.

К остановке подошёл троллейбус, и только тогда Ника узнала скамейку: та самая. Поднявшись, она положила справку в сумку странно знакомым движением, словно когда-то видела этот жест.

До отъезда побывала на кладбище, где в то время было намного меньше могил, и той, которую Ника боялась увидеть, не было тоже.

Лидия Донатовна Волгина умерла на восемьдесят шестом году жизни, пережив старшую сестру на тридцать лет.

Представить её состарившейся Ника не сумела: такой и виделась, как в их последнюю встречу на троллейбусной остановке: сорокапятилетней, со свежей кожей, в элегантном плаще. Они должны были встретиться раньше, при её жизни. Всегда казалось, что времени достаточно: приезжая и бродя по улицам, Ника внимательно вглядывалась в лица встречных. Эта туристская пристальность никого не удивляла, даже льстила: человек, приехавший впервые, хочет запомнить и увезти с собой всё, что видит в старом европейском городе. Незадачливая туристка кружила по только ей вед́ омым маршрутам, останавливаясь у киоска с надписью «ИНФОРМАЦИЯ», но никакой информации о матери и брате получить не удавалось.

Итак, она вышла замуж и переехала, как предположила Кузьмина, что ли, из адресного стола; но брат? Сама виновата: не взяла его телефон тогда, в парке, пока Наташка пила лимонад, и обоим было хорошо и понятно вместе?

…Ровные дорожки, в центре клумбы, на скамейках люди, пенсионеры кормят голубей крошками. Наташка — сколько ей было тогда, три? четыре? — внимательно смотрит не на «дядю Алика», а на мороженое, чтобы не испачкать новый джинсовый комбинезончик. Алик улыбается, рассказывает про дочку. Запиши телефон, приходите в гости! Будто он забыл тёткин телефон, ерунда какая. Ника была уверена, что придёт — они в кои-то веки спокойно болтали на скамейке, он курил и осторожно выпускал дым в сторону. Гордо сказал: у меня дочка… Наташка зачарованно смотрела на струйку дыма и в этот момент мороженое вяло шлёпнулось на сандалик. Сколько рёву было!.. Спина бегущего брата: люди смотрят насторожённо, словно он украл кошелёк, а он уже возвращается и триумфально протягивает новый стаканчик с мороженым… Нет, мороженого не было, он купил лимонад, и Наташка припала к бутылке. Ника с Аликом переглянулись, подумав одно и то же: попа слипнется, — и прыснули, как дети.

Вот тогда и надо было взять у него телефон. Очень хотела верить, что он позвонит, придёт с семьёй…

Алик не звонил и не появился — ни один, ни с семьёй. А для Вероники темп жизни изменился: она достигла возрастного перелома, где на вершине не задерживаются — начинается спуск, а он всегда быстрее подъёма, но человеку кажется, что самое главное впереди, совсем близко, вот оно мелькнуло за углом… И дети растут незаметно, потому что всё время на глазах; у Романа волосы на висках истончились а студенты стали аспирантами; свекровь наклонилась, и стала видна дорожка пробора — седая, что так же немыслимо, как Илья Борисович без галстука. Илья Борисович, из верного спутника свекрови пожалованный званием супруга, не менялся, законсервированный в одном и том же облике: серый костюм, как и десять лет назад, покашливание перед осторожной репликой, всегдашняя тщательность в туалете, галантная манера называть женщину дамой и пропускать вперёд, отодвигать для неё стул, держать наготове распяленное пальто… Вероника не заметила подкравшегося времени, продолжая разменивать его на каждодневную суету. Кусок жизни был потрачен на сомнения, сбор документов для ОВИРа, подготовку к отъезду, отъезд… Предупредить, увидеться, попрощаться не удалось — уже тогда в городской справочной Олег Михайлец не числился.

Потом началась Америка — строить в ней приходилось каждый отдельный день, продвигаясь осторожными шажками, строить по часам и вечером свалиться, чтобы во сне очутиться в Городе, где не надо говорить на чужом языке.

В тот тихий, неподвижный день на кладбище Ника поняла, как сильно ждала встречи. Перед глазами все годы стояла молодая, уверенная в себе недобрая женщина, какой Лидия была на остановке. Приезжая, Вероника видела меняющийся город и радовалась узнаванию, но вообразить, что брат старик, а мать в могиле, не умела. Разумом осознаёшь и пройденное время, и возраст в цифрах, но всё равно цепляешься за картинки. Хотя абсурдом было бы, останься брат молодым отцом семейства, а мать так и сидела бы на скамейке с казённой бумажкой в руке, будто невидимый фотограф щёлкнул, остановив мгновение. Время просочилось песком между пальцами, оставив лица неизменными, как запомнились в последнюю встречу.

Увидеть её, чтобы спросить и рассказать. О чём? — о многом. О ней. О себе. Не успела; теперь не спросишь и не расскажешь. Зато теперь можно мамкать, и никто не услышит. И тебе никогда не узнать, где была правда, где ложь.

Вероника села на скамейку. Вот этот аккуратный прямоугольник земли в каменной рамке — мать. Мёртвые сраму не имут. И ничего не имут — даже землёй, в которой лежат, они не властны распорядиться. Спросить у них ничего нельзя, да и не хочется. Какие могут быть вопросы или претензии к покойнику? Слово «мама» похоронено глубоко внутри, как она сама в земле. Смерть стёрла боль от унизительных слов: никогда у тебя не будет своей жизни, ни один мужчина тебя не полюбит. Дурное пророчество не сбылось, но ранило девочку-подростка — слова тех, кого любишь, ранят особенно больно. Сейчас на скамейке сидела седая пенсионерка.

…в темноте спал Алик в обнимку с Зайцем, ещё не зная, что для него через несколько лет обрушится мир. Он переживёт тот страшный день и сохранит рассудок, но станет невротиком. Из-под двери виднелся свет. Мать не спала. Никому не расскажешь об её жестоких словах. Я буду старой девой, как тётя Поля. Воображение не пускало представить Полину с длинными седыми распущенными волосами и в белом развевающемся платье — в представлении Ники старые девы выглядели именно так. Она бы сильно удивилась, узнав, что подруги матери, неудачливые бабы, как раз и были старыми девами.

Сказать было некому.

Потом, спустя несколько лет, многое прояснила Инка. «Манипулятор, — объяснила она. — Из тех, кому постоянно нужно быть в центре внимания, заботы, любви, а тут дядя Боря решил вернуться в семью…» — «Витя. Дядя Витя, чтоб ему пусто было». — «Ну, дядя Витя. Ты сбежала к тётке, поговорить не с кем — это на Западе чуть что, к психотерапевту бегут; Алик не считается, а поделиться драмой надо. Вот человек и разыгрывает: а что будет, если я умру? Тогда пожалеют, оценят и раскаются. У неё депрессия была, ты же говорила о таблетках. Такими “самоубийцами” половина психушки забита. И потом… она же не знала, что Алик первым придёт — она Витю своего ждала. Вот, почитай». Инкина книжка объясняла включённый газ и распахнутое окно, порез на локтевом сгибе вместо запястья, незапертую дверь. Имитация самоубийства, любительский спектакль.

И вспомнился давно растворившийся во времени Мишка, который рвался познакомиться с будущей тёщей, «а то неправильно получается». Влюблённый, наивный, он выпил вкусный кофе, но яд был не в кофе — в словах.

Его не в чем винить, евреи не женятся на антисемитках. Но может быть, так и лучше: дорого ли стоила его любовь, если не выдержала шантажа? И выходит, нужно сказать спасибо скромному надгробию, коли не нашла сил сказать это раньше. Камень не слышит, а пожилая пара с бидоном воды, только что прошедшая мимо, не обратила внимания. Чтобы говорить с ушедшими навсегда, голос не нужен.

Ничего не изменилось — стояла та же неподвижная тишина, только громко прогудел поезд: там, где кончалось кладбище, пролегала железная дорога. Ровный, длинный и — по контрасту с покоем вокруг — тревожный гудок, от которого Ника вздрогнула. Или вздрогнула от вдруг осенившей мысли: мать не знала, что такое счастье. Не знала, но хотела понять, как оно выглядит и как устроено. Мишка, полный счастьем, оказался отличным объектом для эксперимента. Осталось проверить его на прочность: а если так?..

И — получилось!

О господи, взмолилась атеистка Вероника Подгурская, ларчик просто открывался… Мать никого не любила, даже «Пашу с Мелекесса», ходившего тенью за лучшей подругой. В том давно прошедшем времени Лидия тоже захотела проникнуть в счастье любви, и повела за собой чужого жениха: а если так?.. И ничего не вышло: счастье не состоялось, Пашка уехал и рухнула вся затея, вынеся в остаток младенца, нечаянного и ненужного. Деление в столбик.

Нищая послевоенная молодость, ожидание судьбы, танцплощадка после работы как средство сбежать из дому, в котором она сидела девчонкой-брошенкой, кормила грудью ребёнка. Ника хорошо помнила крохотный жадный рот, ищущий сосок…

…кормила и вопреки всему ждала чуда: вдруг встретится настоящий он — и наступит счастье, состоится жизнь. Годы нанизывались, как петли на вязальные спицы, ребёнок уже ходил в садик — спица подхватила и поволокла за собой новую петлю; подруги, старые девы с таким же ожиданием в глазах и страхом одиночества, но мать его скрывала. После работы — в детский сад, потом домой, на Вторую Вагонную — жарить картошку. Ровесники давно расхватаны и сидят за семейными столами, а бывшие фронтовики на танцы не ходят, а дома на кухне скандальная Машка в затрапезе, но при муже. Появившийся на таком безрыбье Сергей Михайлец оказался спасителем от постылых вечеров, от одиночества, грозящего стать пожизненным.