Елена Катишонок – Возвращение (страница 30)

Авторитетные слова донесла до масс отличница Чижова, мать которой была членом родительского комитета. Комитет этот полностью состоял из офицерских жён, по совместительству родительниц, и относился к Анне Гавриловне с глубоким пиететом: «Она принимает близко к сердцу каждую семью!» Такое неравнодушие, должно быть, и заставило Гаврилу поделиться «неблагополучием» Инкиной семьи — так далеко понятие педагогической этики у классной не простиралось. Уже пропала из виду плотная фигура, стих топот каблуков, а Ника стояла.

Её неопытная детская ненависть не шла ни в какое сравнение с Инкиной, многолетней и зрелой, но не к Гавриле, нет: объектом являлся безымянный он, знакомый по нечастым Инкиным упоминаниям.

— Я его ненавижу.

Инкины глаза сужались, рот стягивало в тонкую полоску.

— Мы живём из-за него, как нищие.

Он возникал, чтобы разжиться деньгами. Находил везде, куда бы мать ни прятала; тащил из дому всё что мог (а мог всё), только на списанные солдатские кровати с тумбочками покупателей не находилось, и потому хватал что попадалось на глаза: рейтузы Владика, подушки Инкины ботинки. Несколько раз «неблагополучная семья» переезжала; он легко находил и бил, нещадно бил мать. Она заявляла в милицию, но там переглядывались и разводили руками: дело семейное, разберётесь. «Семейное дело» давно выдохлось — Инкина мать развелась, будучи беременной Владиком, — но и развод не освободил её от брани, побоев и вымогательства.

Много позже Ника читала где-то, что дети на преступление не способны; не случилось автору миролюбивого тезиса видеть Инку, стоявшую с ножом над уснувшим пьяным отцом. Она сомневалась не в себе — в ноже: вдруг подведёт?.. Безобидный кухонный ножик, которым чистят картошку, режут хлеб или точат карандаши, показался хлипким, к тому же давно не точеным. Однажды Инка видела, как соседка по квартире разделывала на кухне курицу:

тусклое перламутровое курье горло упрямо выскальзывало из-под ножа. Затупился, подсказала бабка, поточи.

Он отоспал свой хмель и ушёл на рассвете не подозревая, чего избежал, иначе не сунул бы за пазуху кофту бывшей тёщи.

Нож — только занесённый, к счастью, — случился после смерти собаки. Грозный облик Диты был обманчив, у псины был добрейший характер; не такой уж овчаркой она была, как божился дядька, продавший щенка. Дита с бурной радостью встречала каждого вошедшего, кроме него: тихо предостерегающе рычала, косясь на брошенный огрызок колбасы. Собака защищала надёжнее, чем хлипкий замок в комнате, который он высаживал не раз, а войти в квартиру дело плёвое: нажимал первый попавшийся звонок.

Однажды Дита вцепилась в ненавистную ногу, а через два дня пропала. Мальчишки из соседнего дома помогали Инке с Владиком искать — и нашли. Собака лежала в кустах — окоченевшая, со вздыбленной шерстью и оскаленными зубами. Инка не поверила, что Дита съела крысиный яд, однако собаки больше не было. И нож оказался тупым.

Лица Инкиной матери Ника не помнила: видела её редко, к тому же либо спящей после смены, либо с завязанным ухом, вечно застуженным, а на самом деле толстый платок маскировал следы очередного визита: вспухшие багрово-фиолетовые сливы синяков и неровные полянки на месте вырванных волос. Что́ сказала бы классная, что сказали бы дамы из родительского комитета, узнай они об Инкиной жизни? Представители комитета с самыми добрыми намерениями (псевдоним любопытства) навестили-таки «дом барачного типа», но комнату, в которой жила неблагополучная семья, нашли запертой. Соседки пожали плечами: мать и бабка работают, а Инка пошла в детский сад за братом. Офицерские жёны, ни одна из которых не работала, участливо покивали и попрощались. Они приходили ещё два раза, но соседки стойко держали оборону, косясь на чернобурки родительского комитета.

Снова встретившись в Городе, подруги пошли на кладбище. На невысоком мраморном надгробии — фотография миловидной женщины, в которой Ника не сумела узнать безрадостную, с тусклым голосом, Инкину мать.

…Казённые котлеты с кашей, тяжёлая работа матери и бабки, учебники, обёрнутые в газету, соседские свары на кухне — этого в Инкиной жизни хватало. Зато можно было убежать — от нищеты, от него, от ханжеской чуткости родительского комитета, перемывавшего кости их семье («мать, кажется, в двух местах работает?..»), от ехидных замечаний Гаврилы, — убежать, тем более что место было найдено и облюбовано давно. В углу школьного коридора висела большая физическая карта Азии, которая притягивала обеих. Время от времени дежурный учитель напоминал дежурным голосом: «Гуляем, гуляем парами!» Дисциплинированно пройдя до конца коридора и обратно, обе застревали у карты: складчатые рыже-коричневые горы, извилистые багровые границы, зелёные с прожелтью сибирские просторы, а взгляд уже нырял вниз, в изумрудный простор Индийского океана. Карта была морщинистая от старости, и борозды гор выглядели выпуклыми из-за этих морщин. Инка первой заметила крохотное зелёное пятнышко, затерявшееся в бурых лабиринтах Тибета.

— Давай, это будет наша долиночка? Звучало заманчиво.

— Только мы, больше никого!

Сюда, убеждённо говорила Инка, он не доберётся. Жить будем в пещере — в горах всегда есть пещеры; замёрзнем — построим хижину. Питаться будем плодами, которые там растут; а раз долина, то воды там залейся. Диких зверей приручим. Помнишь, как в «Маугли»?

Ника воодушевилась: и правда, никто не доберётся. Дома стало неуютно — всё настойчивее мелькал дядя Витя, реже заходила тётка, пропала тётя Лена. Однажды Ника задержалась у витрины парикмахерской, увидев знакомую фигуру, но зайти не решилась. Она стояла долго, пока пухлая рука маникюрши не задёрнула занавеску.

Лучше в долиночку.

Крохотное, мельче булавочной головки, зелёное пятнышко на буром пятне Тибета символизировало внушительных размеров низменность, однако девочкам не было дела ни до масштаба карты, ни тем более до географической реальности. Гораздо интереснее было составлять список вещей в дорогу, пролегавшую через Среднюю Азию.

— Питаться будем дынями и лепёшками, как Ходжа Насреддин, — Инкины глаза всматривались в неведомую желанную даль. — И ты как хочешь, а я не выйду замуж никогда.

В свои двенадцать-тринадцать лет они носили такие же ботинки, как мальчики, дрались одинаковыми портфелями, и только на уроках физкультуры, выстроенные в одинаковых чёрно белых тапочках по команде «смирнаа!», не могли не видеть, как нарушается их солдатская безликость — девчоночьи силуэты незаметно начинали меняться, вытягиваясь и женственно округляясь, одних приводя в смятение, других в смущение. Замуж, однако, почти все собирались, и преимущественно за киноартистов.

Они тоже вышли замуж, Инка немного раньше.

С будущим мужем познакомилась в электричке, а казалось — на Марсе. «Даже не представляла, что так бывает! — захлёбываясь признавалась она. — Неземное чувство, понимаешь?..»

Инка всегда высмеивала патетику. То время для Ники было горькое: после расставания с Мишкой душа заживала медленно, в выздоровление не верилось, а любого напоминания, будь то фотокарточка, записка в книге или носок, обрадовавшийся дневному свету во время уборки, хватало, чтобы надолго выбить её из колеи.

После загса (свадьбы не устраивали) Инка с «марсианином» уехали в горы, потом к его родителям. Объявилась внезапно.

— Выйдешь? — спросила по телефону, как спрашивала раньше, когда приходила с братом и собакой, не решаясь позвонить в дверь.

Она пришла сообщить о разводе: «Только не кудахчи, ладно? Всё решено».

По зловещей иронии судьбы неземная любовь обернулась против Инки. «Пьёт и бьёт, — бросила коротко. — Живу у своих, он туда не суётся». Ещё один он в Инкиной жизни.

В загсе подивились скоротечности брака, но «подумать, помириться» не предложили при виде каменного Инкиного лица. Вскоре после развода она уехала

— не в «долиночку», а в К*** — педиатры везде нужны. В той же больнице через полтора года познакомилась со вторым мужем, однако стал он им не скоро — боялась обжечься.

Теперь Инка жила в немецком городе с обморочным названием Аахен. Её память, закалённая зубрёжкой в мединституте, помогла выучить немецкий, они с мужем работали в крупной клинике. Подруги перезванивались, договаривались об очередной встрече. Без Инки — две переставленные буквы — Нике не хватало слишком многого, хотя в молодости она легко сближалась с людьми. Результат был всегда одинаковым: время промывало, проветривало новые дружбы, приводя к охлаждению. В каждом новом человеке она искала Инку. Не находя, разочаровывалась и, не умея рвать проросшие отношения, не сразу научилась увеличивать дистанцию и отстраняться. Постепенно дружбы отшелушивались, переходили в ненавязчивые приятельства. Настоящей оставалась только Инка.

Вероника не раз бывала в Европе, но всякий раз мимо Аахена — недолёт, перелёт. Инка тоже пока не выбралась в Америку. Почему прилететь в Город оказывалось легче, чем в Аахен или Нью-Йорк, оставалось для обеих тайной, и только вчера, в утреннем франкфуртском аэропорту, Вероника поняла: в Городе они встречались с детством, он и был их «долиночкой».

18

Утро наступило быстро. С уверенностью отличать утро от ночи Алик научился не сразу. Вначале помогали внутриутробные звуки дома: разноголосица соседских будильников, бодрая музыка, гул воды, какофония голосов и хлопание дверей, но тот этап остался позади. То ли дело в детстве: просыпался моментально, глаза распахивались и нипочём не хотели закрываться. Сестра крепко спала, обняв обеими руками подушку. Когда папа был дома, из ванной неслось громкое бульканье — он подолгу чистил зубы (зачем, недоумевал Алик, они же во сне не пачкаются?), затем перекатывал во рту зубной эликсир. Слово «эликсир» Алику чрезвычайно нравилось, и знай он, какая пропасть лежит между манящим названием и ядовитым вкусом, он в жизни не стал бы пробовать, а когда набрал в рот, язык охватило огнём, огонь опалил нёбо, и никакая сила не могла его смыть, а папа смеялся так, что с его лица слетали клочья мыльной пены.