Елена Катишонок – Возвращение (страница 3)
— Не вздумай кому-нибудь сказать, слышишь? Это гвоздь не простой, а волшебный, пусть он будет нашим секретом. Разболтаешь — и волшебство пропадёт, и мне влетит.
— А маме можно?
— Ни-ко-му, понял? А то будет, как тогда.
…Не любил он вспоминать про «тогда». На даче играли в пинг-понг, а потом полил дождь, играть стало нельзя. Ника играла в паре с Гришкой-большим, Алик следил, куда полетит шарик, и кидался за ним, один раз прямо в крапиву. В дождь не поиграешь… Они пошли к себе на второй этаж, Алик открыл «Крошечку-Хаврошечку», но сестра читать не стала, зато рассказала, как делают детей. Он не поверил.
— Это же стыдно… Не может быть! И все так делают?
— Угу. Взрослые, когда хотят детей.
— И мама с папой?!
Он надеялся, что сестра скажет: ну что ты, глупый; никогда.
— Конечно. Ты вырастешь и тоже будешь.
— Я… ни за что!
В это время кто-то снизу позвал: «Нии-ка-а! Выходи!» Она предупредила: «Только чур, никому; слышишь?» — и выбежала, оставив Алика наедине с обрушившейся на него гадкой тайной. Дождь кончился. В окно видно было, как на поляне ставят стол для пинг-понга.
В тот вечер он долго не засыпал, хотя Ника прочитала всю его любимую сказку. Родители приехали с работы, пошли купаться и вернулись, а он ещё не спал. Мама заглянула ему в горло, потрогала лоб и встала: «Спи давай!» И тут он разрыдался взахлёб. Сестра лежала на раскладушке с закрытыми глазами. «Что, сынок?» От маминых рук после моря пахло аптекой. Нельзя было говорить — он обещал Нике, что никому, но мама главней, она подтвердит, что это глупости, что он это делать не будет, даже когда вырастет большой. И глубоко всхлипнув, он прорыдал: «А правда, что это неправда?..»
Потому что не могло
Мама повторяла: «Ох, умора, не могу…» Смеялась она так неудержимо, что папа выбросил папиросу, подошёл, и мама что-то зашептала ему на ухо. Теперь они хохотали вдвоём. Значит, неправда! Мама подоткнула одеяло и погладила его по голове: «Чушь это. Чтобы пи́сать, есть уборная. Тебе, кстати, на горшок не надо? Тогда спи! Нахватался во дворе…» А в сторону раскладушки громко сказала: «С тобой будет особый разговор!» Сестра не отозвалась и не пошевелилась, как будто спала по-настоящему.
Может, и правда спала?
— Дурак, — прошептала она, когда шаги на лестнице стихли, — просила же, как человека, молчать. И с чего ты взял, что при этом писают? А теперь мне влетит!
Алику стало стыдно: про сестру он ни слова не сказал, а получилось — наябедал. Ему стало легче и совсем не страшно, зато Нику будут ругать.
— Я ничего такого ему не говорила, — твердила она на следующий день, — и ничем вашему ребёнку голову не забивала.
Взбучку получила всё равно. «Чтоб я не видела хвоста, ты не лошадь, хоть и кобыла вымахала!» — кричала мама, дёргая Нику за волосы, — тебе только двенадцать лет!»
Алик младше сестры — страшно сказать — на целых девять лет. Это легко было запомнить — в девять часов он ложился спать, и квартира девятая. «Считать легко, — говорила Ника. — Раз — и клала ему в чай ложку сахара, — два… Хватит, а то попа слипнется».
— Правда?
— Точно, — серьёзно кивала сестра.
Невозможно было не верить. Когда во дворе Лариска рассказала, что Юрий Гагарин полетел в космос и вернулся на Землю, он пошёл узнавать у Ники, потому что многие ребята не поверили, Лариска известная вруша. «Соврёт — недорого возьмёт», — уверяла Ларискина мама, хотя за Гагарина Лариска деньги не брала. «Про Гагарина — правда», — подтвердила Ника и рассказала, как у них в школе во время урока вдруг заговорило радио — не школьный радиоузел, а настоящее, — и диктор объявил про космический полёт и Гагарина, но училка мешала слушать и повторяла: «Нет, этого не может быть». Она послала дежурного разузнать, кто в радиоузле хулиганит. И как их собрали в актовом зале, где директор всех поздравил, хотя в космос летал один Гагарин. Училка просто дура.
Значит, и Лариска не всегда вруша, понял Алик.
А про волшебный гвоздь он никому не проболтался — правда, ему уже было пять, и считал он лучше. В семь лет он пойдёт в первый класс, ведь Ника научила его отличать волшебные гвозди от обыкновенных: простой, не волшебный гвоздь был круглый, как вермишелина, а волшебный похож на карандаш. «Он гранёный, видишь? Ищи, чтобы согнутый был у шляпки, тогда легче крутить». Она показала ему тайник в стенке сарая, где два гвоздя вынимались, они-то и были волшебные: надо поддеть шляпку, пошатать, и он вылезал.
— Если потеряешь ключ, приходи сюда. Только чтобы никто не подсматривал.
— А то что случится?
— Волшебство пропадёт, вот что. И твой заяц тоже.
— Почему?!
— Потому что вор подсмотрит, и пока ты будешь в школе, откроет дверь и унесёт его.
— Точно?
— Точно.
Мысль остаться без зайца была невыносима. Когда-то у зайца было имя (мама придумала), но маленький Алик не мог его выговорить, и заяц остался Зайцем. Он всегда был рядом, как и сестра, хотя подарила Зайца тётя Поля, мамина сестра, старая и с усами. Когда она целовала Алика, он уворачивался — усы кололись. Его стыдили, он плакал и прятался. Став постарше, как-то спросил: «Зачем у тебя усы, тётя Поля?» Та засмеялась: «И у тебя вырастут, погоди немного!»
Заяц тоже был с усами, только они давно куда-то подевались, и целовать его было не то что тётю Полю. Засыпая, он закрывал Зайцу глаза белыми плоскими ушами; днём уши болтались по сторонам или откидывались назад, как Никины косички. Мама собиралась выкинуть «эту рвань», и Алик не сразу сообразил, что говорит она про Зайца. Когда понял, стал прятать его под подушку перед тем как идти в садик, утром у мамы нет времени.
— Мама не по вредности выбросит твоего Зайца, — предупредила сестра, — а потому что грязный он. Совсем зачуханный.
Он так испугался, что стало трудно дышать. Из носа выглянула и поползла вниз тяжёлая капля.
— Алька, ну чего ты сразу… Хочешь, помоем его? Только скоренько, пока никто с работы не пришёл. Стоп, сначала нос. — И достала платок.
Она тёрла Зайца под краном хозяйственным мылом, а потом хвойным, чтобы хорошо пахнул, и долго полоскала в тазу. Алик топтался рядом и сопел от волнения. Выстиранного Зайца сестра повесила сушиться над плитой. Вода в тазу стала серая, как туча за окном, и вытянувшийся тёмный Заяц капал на плиту такими же серыми слезами. Перекрученными верёвками болтались уши.
Алик зарыдал.
— Не реви. Высохнет — не узнаешь.
Он уже не узнавал Зайца.
— Он умер, умер!..
— Аленький, — сестра присела на корточки — ну подожди, я скоро вернусь, — и сдёрнув с верёвки мокрого Зайца, выскочила за дверь.
Она прошептала ему на ухо дразнилку, которую сама когда-то придумала:
…Могла бы не предупреждать — Алик и сам никому не рассказал бы о такой ласковой дразнилке. Ни за что.
3
Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.
Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.
— Теперь посушимся, — тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.
— Что на душе, кисонька? — спросила, как обычно. Ника молча протянула серый комок.
— В луже нашла?
— Нет, Алькин.
Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.
— Хвойное мыло… Порошка нету, что ли?
Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.
— Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?
Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь — они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.
— Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.
Тётя Лена не выдаст — она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай — только бы Зайца спасти… Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.
— Передержали, — нахмурилась тётка.
— Да вы двадцать лет сбросили! — весело упрекнула тётя Лена. — Скажи, киска?
Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.
— Моя крестница, — доверительно пояснила тётя Лена. — Круглая отличница.