Елена Катишонок – Возвращение (страница 2)
Она сняла квартиру, перевезя самое необходимое, несколько бесполезных, но радующих сердце пустяков, и собственный архив, терпеливо ждущий своей участи. Работа предстояла кропотливая, жестокая, сродни палаческому ремеслу. Или палач — это призвание?.. Две коробки с фотографиями, с трудом закрывающиеся, Ника перетянула скотчем и надписала: «Америка». Дети разберутся — здесь главным образом их мир: школы, друзья, выпускные торжества, путешествия. Может, и сберегут как раритет, иначе-то зачем — остальные хранятся в телефонах. Отдельно — коробка поменьше, которая вмещала, согласно надписи, фотоисторию «До Америки». Чёрно-белые карточки, многие с кокетливыми кружевными краями, чёткие или блёклые, выглядели сиротками-падчерицами рядом с красочными американскими, но всё же хватали за душу, долго не отпуская, как детский голос брата во сне: «Ни-и-ик?..» Из стопки в стопку — утиль или архив — кочуют старые твёрдые сепии.
Ника помнит по именам всего нескольких запечатлённых, а кто ещё помнит? И с какой стати втолковывать детям, что тётя Маня — старшая сестра Веры, Никиной бабушки, которой давно нет на свете? Из бабушкиных рассказов узнала немало интересного про тётю Маню. Вот она на групповой фотографии, где обе совсем молоды. Сёстры очень похожи, только Верины брови удивлённо приподняты, а Манины решительно сдвинуты. Было чему удивляться, было что решать и рассказывать… Эти рассказы для детей — другой мир, чужой и неинтересный. Потому и незачем объяснять, что вон тот, с пышными усами, пел шаляпинским басом, а после Первой мировой только сипел, отравленный газами, однако женился, вот и фотография сына. Взрослые дети, не желая огорчать, вежливо слушают, но воровато косятся в телефон, и хотя верят, что пухлая девочка на руках у коренастого дядьки в немодном костюме не кто иная, как мать Ники, их бабка, не могут проникнуться твоей тоской и болью по той причине, что бабку свою не знали. Зачем объяснять, кто кому кем уже не приходится, хотя приходился в начале прошлого века, когда украшением женщины являлись скромное поведение, кружевной воротничок и шляпка?
Никому твои рассказы не нужны. Память об ушедших живёт до тех пор, пока не умрёт последний из живых, кто помнит их лица, причуды и голоса, помнит их родственные связи. Уйдёт этот последний — умрёт и память о тех, кого он помнил.
Картонку с фотографией, где сидят в два ряда незнакомые, давно ушедшие в землю и вечность, люди, Ника всё же отсканировала и распечатала, как и десяток других, уложив в дорожную сумку. То же самое раньше проделала с фронтовыми письмами деда. Пришлось изрядно помучиться — бумага на сгибах истёрлась, чернила выцвели; какие-то куски размыты не то дождём, не то слезами; а скорее всего, временем.
А сколько терзаний было с поиском подарка! Давно прошло время, когда лучшим непререкаемо считалась книга, но что читают Алик с женой, она представляла плохо. Лучший подарок — деньги, в особенности для незнакомой племянницы, пускай купит себе что душа пожелает.
Брату деньги не подаришь. «Одолжи трюльник, — с напускной грубостью буркал подросток в самострочных джинсах, — я отдам,
ты не думай». Трёшки да пятёрки, только такие купюры водились в её тощем студенческом кошельке. «Потом отдам» никогда не происходило, да Ника и не ждала.
Неужели они скоро встретятся, теперь уже совсем скоро?..
Роман всегда провожал её в поездки и встречал в аэропорту. Так сложилось, и новые обстоятельства не разрушили традицию. Кстати Роман отнёсся к её встрече с Аликом очень насторожённо.
— Сколько лет, ты говоришь, не виделись?
Узнав, присвистнул.
— Сорок пять? Считай, полвека.
— Примерно. Возможно, больше.
— Ты не боишься?..
— Кого, брата?
— Шока, — серьёзно сказал он. — Шок неизбежен — и для него и для тебя. Поставь на паузу, передохни и дай передохнуть ему. Ты взяла слишком резкий старт.
— Он ждёт меня, мы говорили по телефону!..
— Ты не можешь по телефону перескочить через пропасть времени, для этого необходимо перевести дыхание. Ты с ним не расставалась, не прощалась — ты просто исчезла из его жизни. Разве не так?
Она не понимала. Раздражал его снисходительный тон. Откуда ему знать, как это — найти брата после стольких попыток, у него самого нет ни брата ни сестры, только мать — вернее, мама, всегда только
…Роман помогал с переездом и устройством на новой квартире. Последние неразобранные коробки стояли под окном. Они пили на кухне чай.
— Напрасно ты… — задумчиво произнёс он. — Что теперь, стареть по отдельности?..
Раньше она бы вскинулась: а ты зачем?.. Однако за пару лет обида выдохлась, усохла, только воспоминание жило и жгло.
Вопрос повис, оба молчали. Ситуация на миг показалась абсурдной — в тот момент, после его вопроса. Мелькнуло на миг: а вдруг и впрямь напрасно?.. Но прогнала крамольную мысль, уговорив себя: что сделано, то сделано. Да ведь они не развелись — остались почти друзьями, а скорее родственниками, долгое время жившими вместе, теперь же просто поблизости.
Что можно подарить Алику с женой, не зная их интересов и вкусов? Хорошо бы что-то памятное и вместе с тем ненавязчивое, необременительное… Маленький, но ценный пустячок, вроде статуэтки; поблагодарят, поставят на видное место, а не понравится — передарят кому-то. Бродила из магазина в магазин, однако ничего не вдохновляло, пока наконец нашла: вот оно!.. Дома нетерпеливо развернула и поставила на стол два высоких фужера для шампанского — чистых, изящных. Края соприкоснулись, и хрусталь тонко пропел.
Изрядно намучилась с упаковкой, но результатом осталась довольна: хрупкие высокие бокалы были туго запелёнуты в пупырчатую плёнку, обёрнуты для защиты картоном и бережно уложены в центре сумки. Пустое пространство Ника заполнила мягкими вещами, накрыв кашемировым джемпером.
Кажется, всё на месте: кошелёк, паспорт, билет и самый хрупкий груз, подарок. В боковых отделениях уложены компьютер и телефон; много ли надо современному человеку в дороге? На случай, если всё синхронно разрядится, сунула невесомый детектив в мягкой обложке.
Возня с укладкой оставила ровно столько времени до самолёта, сколько понадобилось, чтобы полить цветы, сполоснуть кофейную чашку и запереть дверь. Сейчас приедет Роман. Впереди две недели без топанья бегемота-соседа, пустой чайник иссохнет от жажды, а самолёт полетит над океаном, стремительно приближая невероятную встречу. Как она ни пыталась представить Алика шестидесятилетним или молодым и в джинсах, перед глазами стояла картинка из сна: доверчивый черноглазый малыш в коротких штанишках, которого Ника ведёт за руку из детского сада — домой, много домов и лет тому назад, в дом их детства.
2
Алик ждал сестру так же нетерпеливо, как некогда в детском саду: скорее бы забрала. Помнит ли она, как зимним утром вела его по улице, крепко держа за воротник шубки? «Закрой глаза, — предлагала вдруг, — я тебя держу». Он закрывал. «Иди спокойно, — подбадривала, — не бойся. Только не подсматривай!» А зачем подсматривать? — и так ясно: на улице темно, но горят фонари, а с закрытыми глазами просто темно, как будто спишь. Он топал в своих невесомых маленьких валенках, но шагов слышно не было, только снег скрипел. И вдруг лицо тыкалось во что-то пронзительно холодное, глаза сами раскрывались, а сестра хохотала, выводя его из сугроба. Так случалось почти каждый раз: он послушно шёл — и вдруг сугроб. Оба смеялись, снег таял и стекал по щекам. А весной или осенью после садика можно пойти в парк с вечно сухим фонтаном: в нём никогда не было воды, хотя по краям сидели два каменных льва с открытыми пастями, из которых торчали ржавые трубки для воды, похожие на свистки. Львы выглядели измученными, хотелось напоить их. В дождь они с Никой шли прямо домой: номер семьдесят пять, квартира девять.
Девятка держалась ножкой на одном винтике. Когда винтик ослабевал, цифра опрокидывалась и повисала, притворяясь шестёркой, и люди в поисках шестой квартиры звонили к ним. Тогда мама, чертыхаясь, закручивала винт отвёрткой или ножиком.
Алику нравилась легкомысленная девятка, нравилось вежливо отвечать незнакомым людям: «Вы ошиблись, это девятая а шестая на втором этаже». Дверь их квартиры вообще была не такой, как другие, не только из-за винтика — замки тоже были необычными. Нижним никогда не пользовались, а верхний был особенный, с секретом. Про секрет Алик ещё долго бы не знал, если бы ключ однажды не потерялся. Случилось это в далёком прошлом, он ещё в среднюю группу ходил. Только что закончился полдник, а сестра уже ждала в гардеробе: «Пошли в скверик?» Они расстегнули пальто, Ника развязала его шарф. По траве скверика бегала собака, на скамейке сидел, расставив ноги, пузатый дядька. Алик увидел на газоне мячик и стал гонять его ногами, как настоящий футболист, а потом оставил и подошёл к сестре. «Мне в уборную надо», — сказал он тихо, чтобы дядька не слышал. Их дом находился совсем близко. «По-маленькому?» — на ходу спросила Ника. Он помотал головой.
У двери сестра сунула руку в карман и нахмурилась. Ключа не было и во втором.
— Атас… в школе посеяла. Или в троллейбусе.
Алик безнадёжно подёргал ручку двери. — Пошли, — сестра потянула его во двор. Он ужаснулся. Все увидят, как его высаживают, будто маленького, спрятаться негде: напротив чужой дом, а справа сараи. Ника сосредоточенно смотрела под ноги, ворошила ногой камешки, щепки; вдруг нагнулась и что-то подняла. «За мной», — и потянула его за руку обратно. У дверей квартиры вставила в скважину гвоздь и начала медленно поворачивать. Наконец замок щёлкнул. Алик прямо в пальтишке бросился в уборную.