Елена К. – Проклятие усадьбы Вороновых. (страница 4)

Марина шагнула вперёд, переступила порог — и в тот же миг реальность снова дрогнула.

На секунду дом изменился. Вместо облупившихся стен и пыльного пола она увидела ярко освещённую комнату, полную детей. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и смотрели на дверь огромными, испуганными глазами. А в углу, у печки, стояла та самая девочка с косой — Катя — и прижимала к груди точно такую же куклу без глаз.

Потом видение исчезло так же внезапно, как появилось, оставив после себя только запах угля и тихий шёпот: «Спасибо».

Лиза шагнула внутрь, и Марина схватила её за руку — не чтобы удержать, а чтобы не потерять в этом безумии.

— Держи меня, — прошептала Марина. — Держи крепко. И не отпускай.

Игорь вошёл следом, закрыв за собой дверь — не потому, что хотел спрятаться, а потому, что боялся, что что-то войдёт следом за ними.

Они стояли в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как дом шепчет им свои старые, горькие тайны. И в этом шёпоте уже нельзя было разобрать, где кончается реальность и начинается прошлое — потому что теперь они стали одним целым.

Глава 5.

Темнота внутри дома была не просто отсутствием света — она будто имела вес. Она давила на веки, на плечи, заставляла дышать мелко и часто, будто воздух тут был гуще.

Игорь щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло, как живое, и на секунду высветило только их собственные тени — огромные, перекошенные, будто не от людей, а от чего-то сгорбленного и чужого. В этом свете Лиза увидела не отца, а силуэт дяди Воронова — высокий, в тёмном сюртуке, с тростью, которая постукивала по полу: тук-тук-тук.

Она зажмурилась, тряхнула головой, прогоняя видение — и когда открыла глаза, тень исчезла. Но стук остался. Он шёл не снаружи, не из соседней комнаты — он шёл изнутри. Прямо у неё в груди, совпадая с ритмом сердца. Или это сердце билось в такт стуку? Она уже не знала.

— Надо найти выключатель, — голос Игоря звучал хрипло, будто он долго кричал и сорвал горло, хотя они почти не разговаривали. — Тут где-то должен быть выключатель.

Он сделал шаг вперёд, и пол под ним не скрипнул — он просто… исчез. На долю секунды нога провалилась в пустоту, а потом снова встала на твёрдое. Лиза вскрикнула, схватила его за рукав.

— Пап! Ты видел?!

Игорь посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего ей стало ещё страшнее: не испуг, а узнавание. Будто он уже видел такое раньше. Или будто это с ним уже случалось.

— Это доски, — сказал он быстро, слишком быстро, как человек, который сам себя уговаривает поверить в объяснение. — Тут гнилые доски. Просто просели.

Но Лиза знала: доски не исчезают. И не появляются снова.

Марина стояла у стены, водя ладонью по обоям. Пальцы скользили по слоям — по розам, по полоскам, по серой бумаге — и вдруг провалились в дыру. Не в щель, не в трещину, а в настоящий проём, будто кусок стены просто растворился под рукой.

Она отдёрнула руку, но поздно: из дыры пахнуло не пылью, а холодом, который пахнет снегом и старыми письмами. И оттуда, из темноты, кто-то тихо позвал: «Марина…»

Она вздрогнула, отшатнулась, прижалась спиной к реальной, твёрдой стене — и почувствовала, как под лопаткой что-то хрустнуло. Не кость, не ткань — будто сама реальность треснула в этом месте.

— Я не слышала, — прошептала она, глядя на Игоря и Лизу, будто умоляя их подтвердить, что ей показалось. — Мне просто послышалось.

Лиза покачала головой.

— Я тоже слышала, — сказала она. — Только не как голос. Как… как будто кто-то подумал моё имя.

В этот момент зажигалка погасла. Пламя съежилось и исчезло, будто его втянули внутрь темноты.

Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в голове пульсирует кровь. И в этой тишине вдруг раздался другой звук — не стук, не шёпот, а смех. Тихий, детский, но без веселья. Смех человека, который знает что-то страшное и теперь не может остановиться.

Лиза закрыла уши, но смех не стал тише. Он звучал не снаружи — он звучал внутри, как воспоминание, которого у неё не было.

— Мы должны найти дверь, — вдруг сказала Марина, и её голос прозвучал твёрдо, как будто она цеплялась за эти слова, как за спасательный круг. — Мы вошли через дверь. Значит, она где-то тут. Мы просто идём прямо, пока не упрёмся.

Они двинулись вперёд, держась друг за друга: Марина впереди, потом Лиза, потом Игорь. Рука Лизы в маминой ладони была горячей, почти обжигающей, а рука Игоря — ледяной, будто он уже наполовину стал частью этого дома.

Пол под ногами менялся. То он был деревянным, то вдруг становился каменным, холодным и скользким, как пол в подвале. Потом снова деревянным — но доски были не старые, а свежие, пахнущие лаком, как в новом доме. И каждый раз, когда покрытие менялось, в воздухе мелькала короткая вспышка — не света, а картинки:

Вот Лиза стоит у печки, прижимает к себе куклу и шепчет: «Катя, не плачь». Вот Марина идёт по коридору, но это не её походка — она семенит, как маленькая девочка, и на ней старое платье с выцветшими цветами. Вот Игорь стоит у окна и смотрит наружу, но в стекле отражается не его лицо, а лицо мужчины в сюртуке — дяди Воронова.

Эти вспышки длились по секунде, не больше, но оставляли после себя ощущение, будто часть тебя успела прожить чужую жизнь.

Вдруг Лиза остановилась так резко, что Марина чуть не упала.

— Тут лестница, — прошептала Лиза. — Но её не было. Мы шли по ровному полу.

Лестница действительно была — узкая, крутая, уходящая вверх в темноту. На перилах висела бечёвка — та самая, которой была обмотана ручка кладовки. Только теперь бечёвка была не просто намотана — она была завязана в узлы, и каждый узел был затянут так туго, будто кто-то очень старался удержать что-то внизу.

Игорь протянул руку, хотел потрогать бечёвку — и в тот же миг из темноты наверху донёсся звук: тихий, осторожный шаг. Потом ещё один. И ещё. Кто-то спускался. Медленно, будто нащупывая каждую ступеньку.

Лиза вцепилась в мамину руку так сильно, что ногти впились в кожу.

— Не смотри, — прошептала она. — Не смотри наверх. Если посмотришь — он тебя увидит.

Марина хотела сказать: «Там никого нет», но слова застряли. Потому что она уже смотрела. И видела.

На верхней площадке, в полосе тусклого света, который непонятно откуда взялся, стояла фигура. Не тёмное пятно, как раньше, а вполне отчётливый силуэт — мужчина в сюртуке. Он стоял неподвижно, и в этой неподвижности было что-то хуже любого движения.

И тут дом снова дрогнул.

Вместо коридора и лестницы они вдруг оказались в большой комнате с высокими окнами. За окнами шёл снег — густой, медленный, засыпающий всё вокруг. В комнате было тепло, пахло пирогами и воском. На полу сидели дети — человек десять, не больше — и смотрели на дверь. А у двери стояла Катя — та самая девочка с косой — и держала в руках куклу без глаз.

— Они ждут, — прошептала Лиза чужим голосом. — Они ждут, когда кто-нибудь поймёт.

Видение исчезло так же внезапно, как появилось, оставив после себя только запах снега и тихий шёпот: «Спасибо».

Когда реальность вернулась, они снова стояли у лестницы. Только теперь на перилах не было бечёвки. А на верхней площадке никого не было.

Зато на полу, прямо у их ног, лежала костяная пуговица. Та самая, которую Марина сунула в карман. Только теперь она была не одна — рядом с ней лежал тонкий ключик от шкатулки и маленькая записка, сложенная вчетверо.

Лиза наклонилась, подняла записку, развернула. На пожелтевшей бумаге неровным детским почерком было выведено: «Не поднимайся. Он ждёт».

Игорь вырвал записку из её руки, скомкал, будто хотел уничтожить эти слова, сделать так, чтобы их никогда не существовало.

— Хватит, — прошептал он, и голос у него дрожал. — Хватит этих игр. Мы сейчас найдём дверь, выйдем на улицу, дойдём до деревни. И пусть кто хочет — пусть идёт за нами. Мы не будем бояться.

Он шагнул вперёд, к тому месту, где, как им казалось, должна была быть входная дверь. Но там была стена. Старая, облупившаяся, с выцветшими обоями в мелкий цветочек.

Марина прижала ладонь к стене — и почувствовала, как под пальцами что-то шевелится. Не штукатурка, не дерево — а будто под стеной что-то дышит.

— Дверь была тут, — прошептала она. — Я помню. Мы вошли через эту дверь.

Лиза посмотрела на неё огромными, полными ужаса глазами.

— Мам, — прошептала она. — Мы не входили. Нас впустили.

И в этот момент дом снова вздохнул. И на этот раз вздох прозвучал как голос — тихий, усталый, женский: «Простите».

Все трое замерли.

А потом где-то совсем близко, за стеной, раздался тихий, ровный стук: тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Как будто кто-то стучал изнутри, просясь наружу. Или прощаясь.

Глава 6.

Стук теперь шёл не из стены — он шёл из пола. Будто кто-то стучал снизу, из подпола, короткими, отчаянными ударами, как будто боялся, что его не услышат. Или как будто отсчитывал последние секунды.

Лиза присела, прижала ладонь к доскам — и тут же отдёрнула: дерево было горячим, почти обжигающим, будто под ним тлела печь, хотя никакой печи тут не было.

— Он стучит, чтобы мы не забывали, — прошептала она, и голос её звучал не как у шестнадцатилетней девочки, а как у ребёнка, который слишком долго сидел в темноте и выучил наизусть каждый звук. — Он говорит: «Мы тут. Мы не ушли».

Марина хотела обнять её, прижать к себе, закрыть ей уши, чтобы туда не пролез этот чужой шёпот. Но стоило ей протянуть руку — и пальцы прошли сквозь плечо дочери, как сквозь туман. На долю секунды Лиза стала прозрачной, и сквозь неё проступила другая комната: длинная, с рядами железных кроватей, и на каждой — по маленькой фигурке, сжавшейся в комочек.