Елена К. – Проклятие усадьбы Вороновых. (страница 2)

— Нет, — сказал он. — Мы не уедем, пока не поймём, что тут происходит. Если тут кто-то живёт — пусть выходит. Если тут что-то случилось — мы должны это узнать. Это наш дом.

И тут, будто в ответ на его слова, в коридоре что-то упало — негромко, но отчётливо. Что-то маленькое, металлическое, покатившееся по полу.

Все трое замерли.

Потом Лиза медленно наклонилась и подняла с пола ключ. Старый, потемневший, с резными зубцами. Она протянула его отцу, но пальцы у неё дрожали, и ключ звякнул, ударившись о её ладонь.

— Он был прямо тут, — прошептала Лиза. — А минуту назад его тут не было.

Игорь взял ключ, повертел в руках. На дужке была выбита цифра — 7.

— От какой-то двери, — пробормотал он. — Наверное, от той кладовки.

Он посмотрел на бечёвку на ручке, потом на ключ. И впервые за весь день в его глазах мелькнуло не упрямство, а настоящий, холодный страх.

Глава 2.

Игорь сжал ключ в кулаке так, что зубцы впились в ладонь. Хотел было сказать: «Ну вот, разгадка — просто старый ключ, наверное, от ящика в кладовке», но слова застряли где-то в горле, потому что Лиза вдруг тихо всхлипнула, не плача даже, а будто задыхаясь от того, как всё это не влезало в обычную жизнь.

— Пап, — прошептала она, и голос у неё дрожал, как у человека, который изо всех сил старается не сорваться на крик. — Он не должен был тут лежать. Я смотрела на пол, когда мы заходили. Там ничего не было.

Марина шагнула к ней, обняла за плечи — и сама вздрогнула, потому что почувствовала, как дочь трясёт мелкой, злой дрожью, будто внутри у неё всё сжалось в тугой узел и никак не может расправиться.

— Ладно, — выдохнула Марина, и в этом «ладно» было не согласие, а попытка собрать себя по кусочкам. — Мы не будем ничего открывать. Сейчас просто соберём самое нужное, выйдем на улицу, подышим. Тут просто… тут просто дом старый, он скрипит, пахнет, вещи падают. Это физика, это дерево и время.

Она говорила это не столько Лизе, сколько себе, и ещё — Игорю, который стоял с этим ключом, как с уликой, и будто боялся его выпустить, потому что, если выпустит, значит, придётся признать: тут происходит что-то, что никакими законами физики не объяснить.

Игорь медленно разжал пальцы. Ключ глухо звякнул, упав на стол поверх той самой газеты с прошлой неделей. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с него упрямое выражение, и вдруг заговорил быстро, сбивчиво, как человек, который пытается удержать контроль над ситуацией, пока она ускользает сквозь пальцы:

— Слушай, ты права. Мы просто устали. Дорога была долгая, туман этот, сырость… Я сам уже слышу шаги там, где их нет. Давай просто возьмём пару вещей, выйдем, попьём воды, посмотрим на небо. Если через час всё ещё будет казаться, что дом на нас смотрит — уедем. Я обещаю.

Лиза кивнула, но глаза у неё были такие, будто она не верила в это «через час», будто знала: дом не отпустит так просто.

Они стали собирать самое необходимое — куртки, бутылку воды, телефон, который тут же показал «нет сети», и это было как щелчок замка, отрезающий их от всего привычного. Марина сунула в карман ту самую костяную пуговицу — не как сувенир, а как якорь, как доказательство, что она всё ещё в реальности, где есть пуговицы, куртки и бутылки с водой.

Пока они двигались по коридору, дом будто прислушивался к ним. Скрипы теперь звучали не хаотично, а как ответы: половица скрипнет — и тишина ждёт, что они сделают дальше. В прихожей, прямо у двери, на пыльном полу вдруг проступили влажные следы — маленькие, будто босые детские ступни, идущие от кладовки к лестнице и снова исчезающие в темноте.

Лиза замерла, увидев их, и Марина почувствовала, как пальцы дочери снова впиваются ей в руку — крепко, до боли.

— Это… это просто конденсат, — пробормотал Игорь, но даже он не смотрел на следы, а смотрел на бечёвку на ручке кладовки, которая теперь казалась не просто верёвкой, а предупреждением. — Тут сыро. На полу оседает влага.

Но следы были чёткими. И они не расплывались.

И тут наверху, прямо над ними, раздался звук, от которого у всех троих кровь будто застыла в жилах. Не скрип. Не шаг. Это был тихий, жалобный плач — короткий, как всхлип, и тут же оборвавшийся, будто кто-то зажал себе рот рукой.

Лиза побледнела так, что на её лице проступили веснушки, которых раньше почти не было видно.

— Они тут, — прошептала она. — Они не ушли. Они всё ещё тут.

Марина хотела обнять её, сказать, что это ветер, что это старый дом стонет, но не смогла. Потому что в этот момент на стене, прямо над их головами, из-под слоя старой краски проступила надпись — свежая, будто её только что вывели мелом: «Не открывай».

Игорь шагнул к стене, протянул руку, будто хотел стереть эти буквы, доказать, что это просто игра света и тени. Но не дотронулся.

— Мы уезжаем, — сказал он вдруг твёрдо, и в его голосе не было ни упрямства, ни бравады — только холодная решимость человека, который понял, что спорить с этим домом бесполезно. — Прямо сейчас.

Он распахнул входную дверь — и на пороге, прямо на крыльце, лежала ещё одна тряпичная кукла. Точно такая же, как та, что осталась на подоконнике. Только эта была повёрнута лицом к двери — и смотрела прямо на них.

На мгновение все трое замерли, будто время споткнулось и остановилось. Потом Игорь резко схватил Лизу за руку, Марина схватила сумку, и они выбежали наружу, захлопнув за собой дверь так, будто надеялись, что этот звук сможет отрезать их от того, что осталось внутри.

Туман обступил их сразу, как только они сошли с крыльца, — густой, липкий, скрывающий даже очертания дома. Но даже сквозь него они слышали, как внутри что-то тихо щёлкнуло — будто повернулся в замке тот самый ключ с цифрой 7.

Глава 3.

Они выскочили из дома, будто за ними гнался сам воздух — густой, влажный, липкий, как остывший кисель. Туман тут же сомкнулся вокруг, отрезая вид на крыльцо, на дверь, на ту самую куклу, что смотрела им вслед.

— Не оглядывайся, — выдохнул Игорь, хотя сам уже оглядывался — мельком, через плечо, будто надеялся, что всё это сейчас рассыплется: дом, туман, кукла — и окажется просто игрой света, странным сном посреди дороги. Но ничего не рассыпалось. Только туман качнулся, будто вздохнул.

Лиза шла между ними, вцепившись одной рукой в мамину куртку, другой — в отцовскую ладонь. Пальцы у неё были ледяные, но хватка — стальная, как у человека, который боится, что, если отпустит, его утянет обратно.

— Мы к машине, — бормотал Игорь, будто повторял мантру, чтобы удержать себя в реальности. — Садимся, заводим, уезжаем. Тут просто туман, тут просто старый дом. Всё нормально.

Но «нормально» уже не работало. Потому что, когда они наконец вынырнули из молочной пелены к машине, оказалось, что водительская дверь приоткрыта. Совсем чуть-чуть — на палец, не больше. А ведь Игорь точно помнил, как щёлкнул центральным замком, когда они выходили. Он был уверен в этом так же, как в том, что у него две руки и одна дочь.

— Я её закрывал, — сказал он тихо, почти про себя, и в этом тихом голосе было столько растерянности, что Марине стало страшнее, чем от всех скрипов и следов вместе взятых.

Марина хотела сказать: «Может, замок не сработал. Может, ветер». Но ветер не дул. Воздух стоял неподвижно, будто замер вместе с ними.

Лиза вдруг остановилась, не дойдя до машины, и подняла голову, будто прислушиваясь к чему-то, чего остальные не слышали.

— Там кто-то плачет, — прошептала она. — Прямо внутри.

Игорь шагнул к двери, протянул руку, чтобы распахнуть её пошире, и вдруг замер. На стекле, изнутри, на запотевшем боковом окне, кто-то вывел пальцем неровную надпись: «Не уезжай».

У Марины внутри всё оборвалось. Она хотела схватить Лизу, прижать к себе, закрыть ей глаза, чтобы та не видела этого безумия. Но Лиза уже видела. И не просто видела — она будто узнавала эти буквы.

— Это почерк Кати, — сказала она вдруг, и голос у неё был не испуганный, а какой-то отстранённый, будто она говорила во сне. — Из дневника. Я видела такой же.

Игорь резко дёрнул дверь, она распахнулась с противным скрипом, и из салона пахнуло не пылью и не сыростью — а холодом. Таким, какой бывает в комнате, где долго не жили, но кто-то только что вышел, оставив приоткрытым окно. На пассажирском сиденье лежала ещё одна кукла. Третья. Точно такая же, как те две.

— Хватит, — вдруг сказала Марина, и в её голосе впервые за весь день не было ни попытки успокоить, ни надежды на рациональное объяснение. В нём была только твёрдость человека, который понял: спорить с этим бесполезно. — Мы не садимся в машину. Мы идём в деревню. К людям. Сейчас же.

Она потянула Лизу за собой, прочь от машины, прочь от дома, который теперь казался не просто старым, а живым — и очень внимательным.

Но Лиза вдруг упёрлась, встала как вкопанная, и посмотрела не на мать, а куда-то в сторону леса, туда, где сквозь туман пробивался слабый, дрожащий свет.

— Мам, — прошептала она, и в её глазах было не упрямство, а ужас, смешанный с узнаванием. — Там кто-то машет. Там девочка. Она зовёт меня.

Марина проследила за её взглядом. И правда — в тумане мелькнуло что-то светлое. Силуэт. Тонкий, хрупкий, будто сотканный из самого тумана. Он качнулся, как будто сделал шаг, и снова замер.

Игорь схватил Марину за руку, пальцы у него были горячие, почти обжигающие, и в этом контрасте — его жар и её холод — было что-то отчаянно настоящее.