Елена К. – Исправительный лагерь, или Как я случайно спасла деревню (и чуть не сожгла контору) (страница 3)

— Пожалуйста, согрей воду. Если тебе не сложно.

Чайник тихонько звякнул крышкой — будто кивнул. И почти сразу внутри зашуршало, забурлило, но не зло, а деловито, как будто он решил: «Ладно, помогу. Но только потому, что ты не командовала».

— Видишь? — улыбнулась Зоя. — Он не злой. Просто гордый.

Пока вода грелась, Кира огляделась. Кухня была местом, где бытовая магия проявлялась особенно нагло. Дуршлаг на полке иногда вздыхал, если его долго не использовали. Ложка в банке с сахаром время от времени тихонько постукивала, будто напоминала: «Я здесь, не теряй». А на стене висело зеркало в простой деревянной раме — и в нём отражение всегда появлялось с задержкой в пару секунд, будто зеркало сначала решало, стоит ли вообще тебя показывать.

Когда чайник щёлкнул, сообщая, что вода готова, Кира потянулась за кружкой. И тут зеркало вдруг тихо сказало:

— Не торопись.

Кира замерла. Зоя тоже замерла, но както привычно, будто слышала это не в первый раз.

— Это оно… сейчас… со мной? — прошептала Кира.

Зеркало чуть потемнело по краям, словно собиралось с мыслями.

— Сначала посмотри, — сказало оно. — Потом наливай.

Кира нахмурилась.

— Что посмотреть?

— На себя, — терпеливо ответило зеркало. — Не на причёску. На усталость. На то, что ты прячешь. Иногда кружка обжигает не изза кипятка. А изза того, что внутри.

Кира невольно коснулась груди, будто проверяя, правда ли там чтото болит. А потом вдруг поняла, что зеркало говорит не про магию. Оно говорит про неё.

— Ладно, — тихо сказала Кира. — Спасибо.

Зеркало чуть просветлело, будто улыбнулось краем стекла.

— Всегда пожалуйста. Но не стой тут весь день. У меня график: до полудня — советы, после — молчание.

Зоя тихонько хихикнула.

— Оно у нас философ. Иногда слишком.

Кира налила чай, стараясь не расплескать. Кружка в её руке чуть дрогнула, и вдруг прошептала:

— Осторожно. Я сегодня нервная.

Кира уставилась на кружку.

— Ты… тоже?

— Ну а что, — обиженно пробурчала кружка. — Вчера ктото поставил меня на подоконник, где солнце светит прямо в бок. Я перегрелась и теперь злюсь.

Зоя закатила глаза, но сдержала улыбку.

— Слушай, — сказала она Кире, — тут все немного нервные. Главное — не принимай это на свой счёт. Просто у вещей тоже бывает плохой день.

— И что мне делать? — спросила Кира, держа кружку, как чтото живое.

— Извинись, — посоветовала Зоя. — Даже если ты не виновата. Вещи любят, когда их замечают.

Кира вздохнула и посмотрела на кружку.

— Прости, что ктото тебя оставил на солнце. Это несправедливо.

Кружка чуть потеплела в руке, будто расслабилась.

— Ладно, — пробормотала она. — Я не буду плескаться. Но больше так не делай, ладно?

Кира кивнула, чувствуя, как абсурд этого разговора странным образом становится нормой.

После чая Кира пошла к своему домику. На двери висел дверной звонок — простая латунная кнопка с табличкой «Нажимать один раз. Серьёзно». Кира помнила предупреждение Алевтины Петровны: «Если нажмёшь дважды, он начнёт петь. И не чтонибудь, а арии из опер. Громко».

Она осторожно нажала один раз. Звонок звякнул — коротко, вежливо, будто сказал: «Заходи, я не против».

В домике её ждал ещё один сюрприз. На тумбочке лежал блокнот с ручкой. Блокнот был старым, с потёртой обложкой, а ручка — обычная шариковая, но с чуть кривым корпусом.

Едва Кира села на кровать, блокнот сам раскрылся на чистой странице, а ручка тихонько постучала по бумаге — будто намекала: «Ну, запиши чтонибудь. Хоть список покупок. Мне скучно».

Кира улыбнулась. Впервые за последние дни она улыбнулась понастоящему.

— Ладно, — сказала она. — Давай запишу. «Купить нормальные кружки. Те, что не обижаются на солнце».

Ручка заскрипела по бумаге, но не как обычно, а будто фыркнула: «Это несерьёзно».

Кира подняла бровь.

— А что серьёзно?

«То, что ты чувствуешь», — вывел почерк сам по себе, чёткими, уверенными буквами.

Кира застыла.

— Эй… это не я писала.

«Зато это правда», — спокойно ответила ручка.

Кира закрыла блокнот, но не сердито, а скорее смущённо.

— Знаешь, — сказала она ручке, — иногда хочется просто список покупок. Без философии.

Ручка тихонько звякнула, будто согласилась: «Ладно. Но если потом захочешь выговориться — я здесь. И блокнот тоже. Мы не сплетничаем. Ну, почти».

К полудню Кира вышла на тропинку, которая вела к лесу. Там её уже ждала Агафья. Старуха стояла, опершись на посох, и смотрела на деревья так, будто читала в их кронах письма.

— Привыкаешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Пытаюсь, — призналась Кира. — Но мне кажется, я всё ещё жду, что чайник скажет: «Шучу, я обычный чайник».

Агафья тихо рассмеялась.

— Он никогда этого не скажет, — ответила она. — Потому что он не обычный. Тут всё не обычное. Даже воздух. Он помнит слова.

Кира поежилась, хотя день был тёплым.

— А лес? — тихо спросила она. — Он тоже… разговаривает?

— Лес не говорит словами, — сказала Агафья. — Он говорит делами. Ветками, корнями, тенями. И если ты умеешь слушать, он подскажет. Но не жди простых ответов. Лес любит загадки.

Словно в подтверждение её слов, с ближайшей сосны тихо упала шишка — ровно к ногам Киры. И лежала там, будто ждала, что Кира её поднимет.

Кира наклонилась и взяла шишку. Та была тёплой, будто её грело не солнце, а чтото изнутри.

— Это знак? — спросила Кира.

Агафья чуть наклонила голову.

— Или просто шишка. Тут одно от другого не всегда отличишь.

На обратном пути Кира остановилась у скамейки возле столовой. Скамейка выглядела мирно, но Кира помнила слова Зои: «Вещи могут меняться, если на них никто не обращает внимания».

И вдруг скамейка тихонько проскрипела:

— Садись. Я сегодня добрая.