Елена Ивановна Михалкова – О лебединых крыльях, котах и чудесах (страница 22)
Поэт выдирал из моего крыла одно перо за другим. Я быстро слабел. Этот человек тратил меня бездумно и свободно, переживая о моей судьбе не больше, чем прохожий об участи колодца, из которого черпает воду. На месте перьев оставались проплешины. К боли я привык, но к тому, что крыло лысеет, приспособиться оказалось труднее. Оказывается, в глубине души я гордился его красотой.
А теперь оно становилось уродливее с каждым днем. Вскоре я ходил с огромным багровым куском мяса, торчавшим из моего плеча. Стихи рождались, а перья исчезали, и близок был тот час, когда сломалось бы последнее.
Я знал, что тогда мы просто ляжем рядом и умрем. Меня беспокоило не это, а то, что он не успеет закончить свою поэму.
Да, он замахнулся на крупную форму. Теперь, когда его ничто не отвлекало от приступов вдохновения, он работал как одержимый. Без сна, без еды… Впрочем, нам почти и нечего было есть.
Никто, кроме меня, не слышал его стихов, и новорожденной поэме суждено было сгнить в этой хижине, как и нашим телам. Но всё это не имело значения.
Четыре пера.
Три.
Два.
Одно.
Ни одного.
То утро выдалось ясным и солнечным. Я отправился к ручью за водой и, нагнувшись, увидел свое отражение. У меня было измученное и совершенно счастливое лицо. Первый раз с того времени, как я лишился крыльев.
Когда я вернулся, то увидел на лице моего поэта точно такое же выражение. Он закончил свою поэму.
В хижине было темно, и мне пришлось вывести его наружу. Я содрогнулся, увидев на безжалостном свету, что с ним стало.
– Пойдем в поле, – попросил он. – Буду читать там!
Позёр!
Но мы пошли, спотыкаясь и поддерживая друг друга.
На поле стелился вереск, у обочины росла крапива, и неба было столько, сколько я никогда не видел. Вдалеке парили облака, похожие на стаю лебедей.
Поэт опустился на землю.
– Валяй, – говорю, – скотина. Рассказывай свои вирши.
Он ухмыльнулся и начал читать.
Три вещи невозможно пересказать: смех, стихи и море. Я не могу описать, о чем была его поэма. Но слушая его, я сначала выпрямился. А потом ощутил щекотку в левом плече.
Он читал, и голос его набирал силу.
Щекотка перебралась на правое плечо. Кожу под лопаткой пронзила острая боль.
Он рассказывал о самом отвратительном и прекрасном, что бывает в жизни. Он откуда-то знал всё, что случилось со мной, и всё, что случится. Сам того не понимая, он творил магию, этот истерзанный рыжий дурак, и с каждым его словом мир наполнялся ею.
Плечи мои налились тяжестью. Изветшавшая рубашка с треском разорвалась.
Он читал о любви, и о страхе, и о тех, кто жил в хижине из старых веток и молодого ветра, и о тех, кто придет за ними, и о вечной как небо истории о том, что ты никогда не знаешь, что у тебя отнято, а что дано. Но ты можешь пытаться жить так, словно не отнято ничего, а дано всё. И может быть, из этого что-нибудь и получится.
Когда замерла последняя строка, я расправил за спиной белоснежные крылья. Ветер провел по ним пальцем, словно пробуя остроту перьев, и уважительно присвистнул.
Поэт посмотрел на меня, улыбнулся, осел и, кажется, собрался помереть.
Но теперь у меня были на него свои планы.
Я подхватил его на руки, разбежался и взлетел. Исписанные листы выпали из его ослабевших пальцев, но это меня не беспокоило: я знал, что запомнил поэму наизусть.
Восходящий поток подхватил нас и понес. Взмахивая крыльями, я поднимался всё выше и выше, пока не увидел сверкающие вдалеке крыши дворца. И тогда я помчался туда, где ждала меня моя сестра, каждый день выходя на балкон и вглядываясь в голубеющее небо.
А где-то далеко внизу ветер разбросал исписанные страницы среди зарослей крапивы, взмыл за нами следом и растаял в облаках, похожих на стаю лебедей.
Спящая красавица
– …тогда принцесса уколет палец веретеном и погрузится в вечный сон!
«Сон! сон! сон! сон! сон!» – отдалось каркающим эхом от стен сияющего дворца.
– Ах ты ж драконий понос на твою дивизию! – выразил всеобщие чувства расстроенный король.
Побледневшая королева устремила на него взор, полный надежды и мольбы.
– Может, хотя бы не веретеном? – попытался исправить положение король. – Скажем, мексиканский кактус – тоже очень колючая штуковина…
– Никаких кактусов! – презрительно отвергла фея.
– Ежом? – не оставлял попыток король. Мысленно он уже прикидывал, во сколько обойдется казне истребление всех ежей в королевстве. «Лесникам зарплату повышу, глядишь, и обойдется…»
– Только веретеном! – отчеканила фея. – Никаких уступок! Никаких поблажек! Я страшно обижена!
И фея постаралась напустить на себя вид страшный и одновременно обиженный.
Король и королева подавленно молчали.
– Сука ты крылатая, – внезапно сказала толстая кормилица.
Фея вздрогнула и изумленно уставилась на дерзкую тетку.
– Тварь бессовестная! – поддержал кормилицу дряхлый королевский советник.
Фея в ярости направила на него волшебную палочку.
– Стреляй, бесстыжая твоя рожа! – Старец рванул на груди кружевную сорочку.
– Свинство! – выкрикнули сзади.
– Подлость!
– На ребеночка покусилась!
– Всех не перережете!
Гул возмущенных голосов прокатился по дворцовой зале, как морской вал.
Фея попятилась, устрашенная этой набирающей силу бурей, взмахнула крыльями и вылетела в открытое окно.
…Оставшись одни, король и заплаканная королева склонились над кроваткой. Прелестная кудрявая девочка спала и сосала во сне большой палец.
– Что вы предпримете, мой дражайший супруг? – робко спросила женщина.
Король тяжело вздохнул.
– Вы знаете не хуже меня, что личные интересы семьи должны быть принесены в жертву интересам королевства. Ткачество – наш основной источник дохода…
Королева сдавленно всхлипнула.
В дверь постучали.
– Ваше величество, там старшины ткачей, – объявил стражник, стараясь не смотреть на несчастное лицо королевы.
– Передай, что их не коснется проклятие феи, – сухо сказал король и отвернулся.
Из-за спины стражника внезапно вылезла морщинистая голова:
– Я дико извиняюсь, ваше величество, – прогнусавила она. – Но мы, того-этого, не согласны!
– Что?!