Елена Ивановна Михалкова – О лебединых крыльях, котах и чудесах (страница 21)
Позже, вдумчиво анализируя свои похождения и зализывая шерсть так, чтобы шрамы не бросались в глаза, он пришел к выводу, что с двумя качествами ему не повезло.
Во-первых, окрас. Родиться черным котом в семнадцатом веке – не такая бесспорная удача, как может показаться.
Во-вторых, рост. То ли перепелиных яиц в детстве переел, то ли бабушка когда-то согрешила с водолазом, но только люди непривычные шарахались. А привычные сперва стреляли.
Впрочем, врожденные черты характера, как-то любовь к стебу, глумлению и троллингу – тоже нельзя сбрасывать со счетов. «Если вы не скажете, что этот луг принадлежит маркизу Карабасу, вас всех изрубят в куски, словно начинку для пирога!»
Ха-ха! Грех смеяться над убогими, но что ж поделать, если других вокруг нет.
С таким нравом и обликом ему подолгу нигде не удавалось задержаться. Тот случай, когда три дня кряду гоняли вилами по всему селу, не в счет.
Скитаясь, он выучил, что вдовы мстительны, а жены злы. Что босому труднее, чем в сапогах, но значительно безопаснее. Что дураков каких мало в действительности на удивление много. Что добрее всех людей поэты, даже если кричат и размахивают кулаками, но проку от той доброты чуть, ибо им самим вечно жрать нечего.
А что смеяться нужно до последнего, ему накрепко вколотили в бродячем цирке, с которым он шлялся пару лет, пока не выгнали за порчу циркового имущества. Всего-то и сделал, что подбил дрессированного пуделя цапнуть клоуна за тощую задницу. Обещал, что зрители будут в восторге. Ну и что, разве обманул?
Закономерный итог его странствиям настал в Париже. Недооценил кот булочника, которому являлся по ночам, извалявшись в муке, и выл, что он дух убиенного круассана. «Что ни говори, славная вышла шалость, – философски думал кот, бултыхаясь в мешке. – Хоть сладким полакомился напоследок».
Мешок встряхнули, и связанный кот шмякнулся на землю. Холодные языки речной волны облизывали берег в двух шагах от него. «Утопят, – с пробивающейся сквозь все заслоны самоиронии тоской понял кот. – Надо было дочке скорняка являться».
Что произошло затем, он не совсем понял. Только что булочник привязывал камень к его лапам, и вдруг выкатил глаза, зашатался, пал на четвереньки и ускакал в кусты. Только хруст сломанных веток затих вдали.
Кот попытался извернуться, чтобы увидеть, кто так перепугал его несостоявшегося палача. Но на голову ему снова надели мешок. А потом словно выстрелили им из пушки. Ни с чем иным кот не мог сравнить это чувство упруго обтекающего воздуха и бешеный свист в разом закоченевших ушах.
Полет закончился так же неожиданно, как начался. На этот раз его бережно поставили на холодный мраморный пол, рассекли ножом веревки, и лишь затем стащили с головы грубую дерюгу. Щурясь от ослепивших его свечей, кот огляделся.
В золоченом кресле напротив него сидел мужчина с острым подбородком и перекошенным на правую сторону ртом. «Не кресло, – понял кот. – Трон». А возле перекошенного стояла та, кто, по всей видимости, и притащила его сюда, а именно – ослепительной красоты рыжая нагая женщина с жутковатым шрамом, пересекающим горло. «О. Из наших!» – одобрительно подумал кот.
А больше ничего не успел подумать, потому что женщина опустилась на одно колено и хрипло сказала, обращаясь к тому, кто на троне:
– Мессир! Вы давно искали питомца…
Дикие лебеди
«Палач схватил Элизу за руку, но она быстро набросила на лебедей крапивные рубашки, и все они превратились в прекрасных принцев. Только у самого младшего вместо одной руки так и осталось крыло: не успела Элиза докончить последнюю рубашку, в ней не хватало одного рукава».
Что остается от сказки потом, после того, как ее рассказали?
Жизнь остается, братцы. В которой сестра твоя замужем за королем, братья – прекрасные принцы, а у тебя правая рука человеческая, а слева болтается лебединое крыло.
Представили?
А теперь добавьте к этому, что летать вы больше не можете.
Во дворце я протянул всего пару месяцев. Ушел. Не мог больше видеть виноватое лицо сестры. Бледнела она, бедняжка, всякий раз, как взглядывала на меня и вспоминала, что последнюю рубашку не успела доплести. Ни разу я не обмолвился, что предпочел бы остаться лебедем, чем жить вот так. Она сама догадалась.
Знаете, что может быть хуже, чем изо дня в день портить жизнь любимым людям?
Портить им сказку.
Так что я нацепил самую беззаботную из своих ухмылок и сообщил, что отправляюсь путешествовать. Чем еще заняться молодому балбесу, не обремененному семьей и государственными обязанностями!
Я шел, а крыло волочилось за мной по земле: огромное, белоснежное, бессмысленное, как грех без удовольствия. Там, где за нормальными людьми остаются следы, за мной тянулась полоса, прочерченная острыми перьями.
Кстати, в них заводятся блохи.
На меня сбегались поглазеть взрослые и дети. Меня пытались ощипать, пока я спал. Самые пытливые кидали камни, чтобы проверить, смогу ли я улететь. Я научился смешить людей, чтобы меня меньше обижали, и понемногу заново научился смеяться сам.
А там и не заметил, как перестал себя жалеть.
Но что я ни делал, мне никак не удавалось найти себе толковое занятие!
Устроился слугой в придорожный трактир – так все горшки им поразбивал. Повернешься неловко, взмахнешь крылом невзначай – и двух полок с тарелками как не бывало.
Нанялся лошадей пасти, а они от крыла шарахаются.
Каменщики меня прогнали: с одной рукой много дел не наворотишь. Паромщик поначалу было взял, чтобы я развлекал его болтовней, но скоро велел убираться. Шуршишь, говорит! Спать из-за тебя не могу!
Даже цирку – и тому я не пригодился. Нам, смеются, своих уродов хватает.
А однажды занесло меня к принцессе. Она как увидела меня, затрепетала вся и говорит:
– Ах! Вас-то я и ждала!
И ведь красивая. Глаза сияют. Щечки румянятся. Облик весь ее прекрасный дышит волнением и предвкушением счастья.
«Ангелы мои! – думаю. – Неужели и меня кто-то полюбил?»
Привела она меня в свой замок розовый, опустилась на кровать и смотрит с обожанием. А я рядом стою, дурак дураком.
– Ну что же вы! – восклицает капризно. – Я жду!
Засмущался я, покраснел. Не знаю, с какой стороны и подойти к ней, чтобы поцеловать.
А она уже раскинулась на постели. Грудь вздымается, глаза прикрыты.
Тут я окончательно стушевался. Вот же, думаю, какая у них тут свобода нравов и королевство победившего феминизма.
А принцесса выдыхает:
– Машите на меня, машите!
Тут всё недоразумение и разъяснилось. Работать королевским опахалом – дело, конечно, завидное. Но не для меня.
Ушёл я из замка, а вернее сказать, сбежал. А то у принцессы уже такой вожделеющий блеск в глазах появился, что еще немного, и приковали бы меня за ногу возле ее монаршьего ложа.
Бреду через лес, и такая тоска, что хоть крыло грызи. И летать не способен, и по-человечески жить не получается! Отрезать бы к чертовой матери эти перья с мясом, остаться одноруким инвалидом. Хоть жалеть начнут! Пособие будут платить! Психологическую поддержку оказывать!
Что толку быть крылатым наполовину. Ни неба тебе, ни земли.
Вот тогда-то и повстречался мне поэт.
Я заблудился и вышел к покосившейся ветхой хижине, перед которой сидел тощий рыжий тип в обносках.
– Смотри-ка ты! – весело сказал он, взглянув на меня. – Ангел с одной рукой!
Тут до меня дошло, кого я встретил. Обычный человек сказал бы: «Парень с одним крылом!»
Мой поэт был гениальный. И совершенно сумасшедший. Он мог жрать сырых ежей и закусывать уховертками, он спал на раскисшей земле и не замечал, какое время года вокруг. Но из-под его пера выходили такие стихи, что хотелось носиться по берегу под летним дождем и орать, что счастлив, хотя ни дождя, ни берега, ни счастья. Вот такие у него были стихи, и я не знаю, как объяснить всё это лучше.
Я не собирался оставаться у него. Двое убогих на один лес – это слишком. Но как позже выяснилось, у поэта на меня были свои планы.
Он транжирил перья со страшной скоростью. Бумагу-то он где-то утащил, в углу лежала целая стопка, прикрытая от дождя, и это было единственное, о чем он в самом деле заботился. А вот перья в его руках просто горели. Ломались, трескались. Тогда он, ругаясь так, что черти в аду затыкали уши, бросался их чинить. Но строка ускользала, нужное слово забывалось, и поэт посылал проклятия этому миру, недостаточно снабжавшему его рабочим инструментом.
И тут появляюсь я.
Вы только представьте: целое лебединое крыло! Отборные перья!
Блох к тому времени я истребил известкой и пылью.
«Ходячий пенал!» – прозвал меня этот псих. Когда он выдернул у меня первое перо, я его чуть не убил. Больно! Он даже не заметил моей ярости. С губ его срывались строки, в глазах плескалось безумие.
Каюсь, в тот момент я подумал: надо было оставаться у принцессы и не выпендриваться.
А посреди ночи он растолкал меня и прочел стихотворение, написанное моим пером.
Вот тогда мне, наконец, стало понятно, зачем всё это было: ведьма, лебединая жизнь, рубашка из крапивы, бессмысленные мои скитания. Вот за этим. Чтобы он мог писать.
Так в хижине из старых веток и молодого ветра стало на постояльца больше.