Елена Иванова – Коды на стенах. Интерактивный квест-маршрут по центру Еревана (страница 3)

1.2. Дождь на бульварах

Париж, 2001 год. Ветер, альбом и три улетевших эскиза

✦ ✦ ✦

🗝 ЗАГАДКА 2

📍 НАМЁК

Спускайтесь от бульвара, идите вниз.

Смотрите не на фасады, а внутрь, и найдете картину на стене.

Цвет здесь приглушённый — серо-синий, размытый, как дождь.

Композиция построена на движении:

люди идут вглубь, растворяясь в пространстве,

но сбоку, немного в стороне от потока, есть две фигуры под зонтами.

❓ ВОПРОС

Сколько фигур идут рядом под разными зонтами?

📸 Поймайте их как «пару».

✍️ Кто сейчас рядом с вами, но «на расстоянии»?

✦ ✦ ✦

Мы стоим у этой стены и вдруг попадаем в дождливый Париж. Вдали — Триумфальная арка, люди идут под дождём, это написано широко, свободно, в духе импрессионистов. Именно так и выглядят вещи, которые помнятся очень долго: картинка чуть размыта по краям, но с абсолютно точным светом в центре.

Посмотрите в левую часть этого мурала. Видите? Немного в стороне от основной толпы идут две фигуры, мужская и женская. Хоть и под разными зонтами, но становится понятно: идут рядом, в одном направлении.

Я знаю, кто это нарисовал. Его зовут Ваге. Живёт здесь, неподалёку, и его соседям известна его история о поездке в Париж. Он ей поделился с друзьями, а в Ереване каждый житель кому-нибудь друг, и история быстро разошлась по соседям. Он говорил им: «Там у меня произошла странная, почти мистическая встреча. И я до сих пор не уверен, было ли это случайно, или вмешалось Провидение».

Об этой встрече мне и рассказали. Вот его история.

✦ ✦ ✦

Ваге первый раз поехал в Париж весной 2001 года. Ему было двадцать восемь, недавно закончил ереванское художественное училище, участвовал в нескольких выставках молодых художников, которые прошли почти незамеченными. Было у него ощущение, что он рисует правильно, но где-то есть другой, свой язык красок, которого он ещё не нашёл.

Ему повезло — выиграл стипендию культурного фонда для поездки в Париж на две недели. Условия спартанские: крошечная комната в отеле 13-го округа со скудным завтраком. Он взял с собой два альбома для эскизов, набор карандашей и почти не взял денег. Но он планировал не тратить, а смотреть.

В первый же день, даже не распаковав чемодан, он пошёл на бульвары, названия которых выучил давно. Бульвар Осман, бульвар Капуцинов, бульвар Итальянцев... Он шёл и шёл, не глядя на карту, потому что карта мешает смотреть.

И вдруг резко налетел ветер.

Настоящий парижский ветер с бульваров — это отдельное существо. Он не предупреждает, а резко выпрыгивает из-за угла, подхватывает всё, что плохо лежит, и уносит с совершенно безразличным видом.

Ваге как раз открыл альбом на новой странице, и начал набросок: Триумфальная арка в дымке, люди перед ней маленькие и тёмные, как точки. Но порывом ветра альбом вырвало из рук. Страницы с набросками полетели по бульвару. Он бросился их собирать. Люди безразлично шли мимо, огибали его, кто-то наступил на один лист, не заметив рисунка. Несколько листов улетело под машины. А он стоял посреди бульвара на коленях, собирал свои рисунки с мокрого асфальта, проклиная парижскую погоду и этот ветер, укравший часы его работы.

Потом Ваге увидел руку.

Женская рука держала три наброска, которые улетели дальше всех и которые он уже не рассчитывал найти на мокрой улице. Он поднял глаза...

Она была чуть старше него. Стояла перед ним в сером пальто, с зонтом, который ветер уже наполовину вывернул, и смотрела на листы в своей руке с тем выражением, с которым смотрят на что-то неожиданно хорошее.

Потом сказала ему что-то по-французски. Но он не понял: французского не знал совсем. Тогда он попробовал по-английски, и она тоже. Спросила медленно, с акцентом, но вполне понятно:

— Это вы нарисовали?

— Да.

— За сегодня?

— За утро.

— Пойдёмте. Здесь рядом есть кафе.

Сильви

Её звали Сильви. Она преподавала историю искусств в Сорбонне и ходила по бульварам каждый день в обеденный перерыв, потому что считала, что лучшего способа думать, чем прогулка по весенним бульварам, не существует. Обычно она гуляла по бульвару Сен-Мишель, рядом с университетом. Но в тот день ей захотелось другого. Она перешла через Сену и оказалась на правом берегу, на Больших бульварах.

В тот день она шла и думала про импрессионистов, про то, как Писсарро и Моне писали именно эти бульвары в любую погоду, не дожидаясь, пока станет красиво. А потом увидела странные рисунки, которые ветер принёс к её ногам.

Она высушила его эскизы салфетками и разложила на столике. Рассматривала долго, молча, каждую деталь, как будто была на выставке. Потом сказала Ваге:

— Вы рисуете как человек, который видит впервые. Это редкость — увидеть такие знакомые бульвары под вашим углом зрения.

Он не знал, что ответить. И тогда сказал первое, что пришло в голову:

— Я и правда вижу впервые. Я первый раз в Париже.

Она внимательно и изучающе посмотрела на него.

— Тогда вам повезло, — сказала она. — Первый раз бывает только один.

В тот день они проговорили на ломаном английском три часа, с каждой минутой понимая друг друга все лучше, по мимике и жестам. Она даже отменила лекцию: позвонила, извинилась, но осталась с ним в кафе. А он забыл про обед.

Она говорила про импрессионистов так, как говорят про живых людей — с раздражением на их ошибки и с нежностью к их странностям. Про Писсарро, который писал бульвар Монмартр снова и снова, в разное время дня и года, потому что хотел поймать что-то, что постоянно ускользало от него. Про Моне, который под конец жизни почти ослеп, но продолжал писать, и, смотря на холст своим внутренним зрением художника, именно тогда написал лучшие свои холсты.

Ваге слушал и понимал, что нашёл в ее словах, что искал на родине. Это было разрешение писать то, что ускользает. Потом, уже за вторым кофе, когда разговор стал тише и свободнее, она спросила, откуда он приехал.

— Я из Армении. Живу в Ереване.

Сильви поставила чашку, помолчала, а потом сказала то, чего он не ожидал.

— Моя семья тоже из Армении. Но не из Еревана, а из Вана.

Ван

В 1915 году её прадед с семьёй бежал из Вана. Ван тогда был одним из главных армянских городов Западной Армении, и одним из первых, где начался геноцид. Ванские армяне держали оборону почти месяц, но когда русские войска ушли, турки вошли в город и вырезали тех, кто не успел уйти. Семья Сильви успела. Бежали ночью, через горы, неся годовалых детей на руках. Из большой семьи до Франции тогда добрались только четверо. Сначала были в Марселе, потом перебрались в Париж. Бабушка Сильви всю жизнь говорила по-армянски дома, готовила армянскую еду и держала на полке маленькую фотографию Вана, сохраненную прадедом у сердца.

«Она не любила рассказывать», — сказала Сильви тихо. — «Я понимала, что спрашивать не надо. Но однажды она сказала мне: отец рассказывал, что семья уходила ночью. Самых младших детей было двое: я и моя сестра Анаит. Не знали, куда бежать, и кто дойдет живым. Семья разделилась у реки. Брат отца взял Анаит и пошёл другой дорогой. И мы больше никогда её не увидели, даже не знали, удалось ли им дойти».

Она замолчала. За окном шёл дождь.

— Бабушка умерла пятнадцать лет назад. Она до последнего надеялась что-нибудь узнать.

Ваге слушал и чувствовал что-то странное — будто история, которую ты слышишь впервые, почему-то кажется знакомой.

— Какая была девичья фамилия вашей бабушки? — спросил он.

— Казарян.

Он помолчал.

— У меня есть двоюродная тётя, — сказал он медленно. — Её мать, Анаит Казарян, попала в Армению из Вана.

Сильви показалось, что она ослышалась, потому что услышанное было совершенно невероятным.

Они достали бумагу и начали восстанавливать по памяти имена, даты, города. Промежуток почти в столетие, который невозможно перепрыгнуть одним разговором, но можно начать перебрасывать через него ниточки. Через час у них было несколько совпадающих имён и один общий факт — река, у которой в 1915 году разделилась семья Казарян.

Конечно, это могло быть случайностью. Но Париж — это город, в котором живет чудо, и это знают все, потому так стремятся его увидеть.

В конце Сильви сказала: «Я понимаю, что это почти невозможно, столько лет прошло. Но если вдруг... Если вы когда-нибудь что-то узнаете».