Елена Иванова – Коды на стенах. Интерактивный квест-маршрут по центру Еревана (страница 2)
Михаил был монументалист. В советское время расписывал дворцы культуры в Ленинграде, санатории в Крыму, фойе театров. А в перестройку перебрался в Ереван. Он любил этот город, там снял комнату под мастерскую, там работал, и время от времени брал заказы за рубежом. Он согласился, не раздумывая, потому что это были Канны.
Он снял комнату в пансионе на узкой улице Сент-Антуан. Каждое утро, ровно в восемь, садился за угловой столик в маленьком кафе «У Марселя», заказывал un crème и круассан, раскладывал альбом и делал наброски. По-французски он говорил хорошо, почти без акцента, хотя никогда до этого не был во Франции. Официант Пьер привык и поначалу даже считал его бельгийцем.
Французскому Михаил учился сам. Начал в семнадцать лет, переводил, учил слова упрямо, методично, со словарём и кассетами, которые доставал бог знает как. Он делал это ради Неё.
Михаил пришел к живописи не сразу. Сначала он хотел снимать кино.
Он поступил в Ленинградский институт киноинженеров, проучился там два года, и когда понял, что это не для него, перевёлся в Мухинское. Там он обнаружил, что рука умеет то, чего глаз ещё не знал. Что кисть — это тоже камера, только медленнее. И на стене можно остановить тот единственный кадр, ради которого режиссёр снимает весь фильм.
Кино он не бросил, а перерисовал на стенах. В каждой его работе была сцена, и в каждой сцене был свет, как в хорошем фильме.
А Она появилась в его жизни в пятьдесят четвёртом году, когда ему было семнадцать.
Она
В институте кино, ещё до перевода, на первом курсе крутили французские фильмы для «профессионального изучения». И он попал на показ «Серёжки мадам де...» Макса Офюльса, пятьдесят третьего года. Там Она играла светскую даму, которая продаёт серёжки и лжёт мужу, и постепенно через эту маленькую ложь теряет всё: и серёжки, и любовника, и себя. И умирает в конце, красиво, как умирают только в хорошем кино.
Михаил вышел с того показа и не смог забыть её игру. Он не просто влюбился в красивую актрису, он впервые увидел, как выглядит настоящая свобода. Женщина, которая выбирает. Пусть неправильно, пусть это убивает её в конце, но она выбирает сама.
В Советском Союзе пятьдесят четвёртого года это было почти революционным зрелищем.
И тогда он начал учить французский — ради того, чтобы услышать её голос таким, какой он есть, без дубляжа, без чужого рта, без ленинградской актрисы, старательно изображающей француженку голосом.
Потом были другие фильмы. Редкие показы, полулегально, по знакомствам. Он посмотрел «Майерлинг» в шестьдесят третьем, и «Девушки из Рошфора» в шестьдесят восьмом. Плёнку смотрели ночью, в мастерской, человек двенадцать, в темноте.
Франция была закрыта. Выездных виз не давали. Во всяком случае, ему, художнику без партийных связей, у которого дед сидел, выезд при этой власти был закрыт навсегда. Он смотрел на Неё через экран и думал: когда-нибудь я встречу тебя. Без особой веры в это «когда-нибудь», просто как смотрят на горизонт.
Фестиваль
Фестиваль в Каннах 2003 года открылся 14 мая. Канны переменились в один день. Набережная Круазетт заполнилась лимузинами, фотографами, женщинами в платьях стоимостью как квартира. Но квартал Ле-Сюке жил своей обычной жизнью. Сюда приходили за тем, чтобы отдышаться от фестивального карнавала.
Именно поэтому Она и пришла сюда.
Михаил сидел на своём обычном месте, смотрел на улицу. Когда в кафе вошла пожилая женщина в светло-бежевом жакете, широкополой шляпе цвета слоновой кости, с маленькой сумочкой на запястье, Пьер только что принёс ему второй кофе.
Она шла медленно, но с той особенной прямотой, которая бывает от долгой привычки держаться. В тот день ей было восемьдесят пять лет, но Она выглядела как человек, которому это совершенно всё равно.
Михаил поднял глаза от альбома. Узнавание произошло мгновенно, хотя полвека изменили лицо. Поворот головы, взгляд, которым она обвела зал, они остались прежними, как в кадре из старого фильма.
Даниэль Даррьё.
Он не двигался, и смотрел на неё, не отрываясь, потеряв счёт минутам. Она присела за столик у окна, сняла шляпу, положила рядом. И посмотрела на ту же улицу, которую он рисовал уже две недели.
Михаил понял, что встать и уйти для него невозможно, потому что человек, которого ты нёс в себе почти пятьдесят лет, сидит в трёх метрах от тебя и смотрит в окно. И если ты сейчас уйдёшь, это будет малодушием такого масштаба, которого себе не простишь.
Он встал, взял со стола томик Превера «Слова», который возил с собой всегда, и подошёл.
Она подняла глаза. В них было не удивление, просто внимание.
Они просидели за этим столиком два с половиной часа.
Михаил не сказал ей сразу, что знает, кто она. Сначала говорили о Превере. Потом он рассказал ей о том, как рисует эту улицу уже две недели и никак не может поймать правильный свет между десятью и одиннадцатью утра. Она слушала внимательно, с настоящим интересом к тому, что другой человек делает руками.
Потом он рассказал ей всё. Сказал, что знает её с пятьдесят четвёртого года, смотрел «Серёжки мадам де...» в Ленинграде, в институте, в полулегальном показе, и её образ остался с ним на всю жизнь. Именно после этого он начал учить французский, чтобы слышать её голос таким, какой он есть. И как она существовала за «железным занавесом» как что-то почти невозможное: реальная и недосягаемая одновременно, как сам Париж.
Она долго молчала. Где-то далеко гудел фестивальный Канн.
Вечером того же дня был приём в «Карлтоне», на который она пригласила его. У него не было подходящего пиджака, но помог Пьер — вытащил откуда-то из подсобки старый чёрный пиджак, почти по размеру.
В бальном зале было много света, и в нём сияли молодые красивые лица. Она стояла чуть в стороне от основной группы с бокалом воды, и Михаил видел, как несколько раз мимо неё прошли люди, не поздоровавшись. Тогда он подошёл к ней. Маленький оркестр заиграл знакомую мелодию, что-то из сороковых, немного печальное.
Они танцевали медленно, осторожно, превозмогая боль в коленях. И Она вновь стала лёгкой, какой он увидел её ещё в «Серёжках». Никто в зале не смотрел на них, и это было, пожалуй, лучшее, что было для них в тот вечер.
Они больше не встретились. Пьер сказал, что мадам оставила записку для него, вывела несколько слов на салфетке, аккуратным почерком:
Михаил долго читал эти несколько слов, как будто проживал целый роман. Потом сложил салфетку и спрятал в книгу между страницами.
Мурал
Мурал он закончил через три недели. Хозяин ресторана был доволен, получив то, что хотел: провансальская мощёная улочка, тепло, уют, каменные дома, горшки с цветами, велосипед у фонаря.
Если смотреть на стену беглым взглядом, кажется, это просто красивый южный переулок, каких много в Провансе. Но если задержаться, взгляд сам собой уходит в глубину композиции, туда, где улочка делает лёгкий изгиб и теряется в тени каменной арки. Там, почти на самом краю видимого, у дальнего столика под навесом сидят двое. Небольшие фигуры, почти силуэты. Просто двое, как будто художник мимоходом заметил их краем глаза и не удержался, вписал.
Вернувшись в Ереван, он нашёл стену. Узкий проход на улице Абовяна между двумя кафе, один из тех ереванских переходов, которые ведут в старый двор и которые никто особенно не замечает. И перенёс квартал Ле-Сюке на ереванскую стену.
Только одна деталь была другой. В глубине, там, где каннская улочка изгибается и уходит в тень арки, на ереванской стене у дальнего столика сидят двое. Чуть ближе, чем в каннском варианте. Ровно настолько, чтобы было видно: она смотрит на улицу, а он смотрит на неё.
✦ ✦ ✦
──────────────────────────────────────────────────
◈ Остановка. Вопросы для себя
1.
2.
3.