Елена Хотулева – Сумерки памяти (страница 16)

В один из таких мучительных дней я стояла на мосту и, опершись о перила, смотрела вниз на мутную рябь полноводной реки. «С ним существовать было нестерпимо, — думала я в полном отчаянии, — но без него — невозможно… Солнце для меня больше не светит, хотя по-прежнему освещает весь мир. Воздух, который я вдыхаю, отравлен, хотя им дышат все живые существа».

Я перегнулась через парапет, и теперь только одно неосторожное движение отделяло меня от падения. «Умереть или вернуться? — пронеслось у меня в голове. — Однако если я решу вернуться, то как мне вновь с ним соединиться? Ведь за все эти десять черных месяцев он ни разу не давал о себе знать. Мог ли он просто забыть меня? Или все это время он точно также страдал?»

Я продолжала, как завороженная смотреть на тусклую воду, и неожиданно решение сверкнуло в моем мозгу вспышкой молнии. Я должна снова быть с ним. Я обязана возвратиться к прежним отношениям, и теперь уже не только вспомнить все, но и увидеть в истинном свете то, что происходит между нами сейчас. И если я приняла действительно правильное решение, то Бог будет на моей стороне и поможет мне довести до конца мой граничащий с безумием план.

С этими мыслями я спустилась с моста и медленно пошла по набережной. Мимо меня изредка проезжали автомобили, которых, однако, становилось все меньше и меньше. Через некоторое время я поняла, что движение по этой улице остановлено.

Немногочисленные пешеходы, которые также как и я совершали в этот выходной день прогулку, недоуменно оглядывались по сторонам. Машины исчезли, и на мгновение наступила полная тишина, подчеркивающая своей неправдоподобностью мою готовность воспринимать отныне мир так, как мне дано было его видеть от рождения. Я остановилась на этой безмолвной, затаившейся для чего-то грандиозного, набережной и прислушалась. Со всех сторон начал нарастать непонятный гул — сначала едва слышно, затем все громче и громче. И через минуту я уже поняла, что происходит. Все церкви, храмы, большие и маленькие часовни города начали одновременно звонить в колокола. Волшебный перезвон бронзового многоголосья заставлял сердце биться с иной, трепетно-торжественной частотой. И этот благовест возносился к небесам мощным чарующим потоком.

Я обернулась, чтобы еще раз взглянуть в сторону моста, на котором ко мне пришла уверенность в правильности моего решения, и остолбенела. Прямо на меня двигалась человеческая река — десятки тысяч священнослужителей в золотых одеждах, держа в руках хоругви, реликвии и чудотворные иконы из всех городских церквей, спускались с моего моста и шли в монастырь, неподалеку от которого я остановилась.

Крестный ход торжественно шествовал мимо меня, пропитывая весь воздух святостью и ароматами курящегося ладана. Звон колоколов сливался теперь с хором тысяч голосов, возносящих молитвы, и было почти видно, насколько плотным стало пространство, окружающее всю эту праздничную процессию.

Я посмотрела на небо и увидела, что солнце, только что показавшееся из-за облаков, снова светит для меня так же, как и для всех остальных людей. Я вдохнула полной грудью воздух и почувствовала, что весь яд, который в нем был растворен, исчез, пропитавшись святым дымом ладана.

Отныне я знала, что получила благословение на свою любовь. И это благословение мне было послано через двадцать тысяч священников, осенявших себя крестом пред ликами сотен святых на чудотворных иконах.

Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, я обернулась и посмотрела на противоположную сторону дороги — машина цвета мокрого асфальта медленно подъехала к перекрестку и остановилась.

Я поняла, что теперь мы снова были вместе.

* 9 *

Старинный звонок издал мелодичную трель.

— Я думал, что никогда тебя не дождусь, — сказал он, обнимая меня.

— А я пришла. Без тебя действительно все оказалось лишено смысла.

Мы прошли на балкон и сели в кресла. Головокружительные ароматы наступившего лета приглашали мечтать и верить в счастье, воздух был пронизан острыми стрелами солнечных лучей, а птичье щебетание казалось волшебной музыкой.

— Я забыла у тебя свой подарок, — сказала я. — Он нужен мне, чтобы туман времени не казался таким плотным.

Он засмеялся:

— Я ждал этих слов десять долгих месяцев.

— А почему ты ни разу не пришел ко мне? Ведь ты говорил, что даже если я тебя прогоню, ты все равно останешься рядом.

Он открыл портсигар и достал сигарету.

— А я никуда не уходил. Просто ты меня не видела или не хотела видеть. Я же все это время ежеминутно за тобой наблюдал и ждал, когда ты соблаговолишь ко мне вернуться.

— Ну что ж, раз так, — сказала я задумчиво, — давай просто продолжим наш оборвавшийся разговор и сделаем вид, что мы расставались всего на несколько дней.

— Согласен.

— Пойду возьму свою шкатулку, — сказала я и, зайдя в комнату, отыскала среди книг, в беспорядке лежавших на открытом секретере, бархатный футляр, который за столько времени успел изрядно запылиться.

Присев на диван, я открыла крышку и с изумлением обнаружила, что внутри лежит старинное бриллиантовое колье. Я никак не ожидала, что предмет, который был призван развеять туман моих воспоминаний, окажется столь прекрасным дорогим украшением. Пораженная утонченностью этой вещи, я прилегла на диван и стала рассматривать сверкающие камни.

Какое-то едва уловимое воспоминание пролетело мимо меня легким ветерком и быстро развеялось, однако моя память успела запечатлеть некий образ, который, подобно моментальной фотографии, застыл без движения и несколько мгновений оставался ясно различим.

Похожая гостиная, длинное платье, напоминающее то, которое было надето на мне сейчас, такой же футляр с бриллиантовым ожерельем… Только другая я и другой он…

Уже через секунду это видение прошло, развеявшись в воздухе дымом потухшего костра, и только сияние бриллиантов по-прежнему пыталось вернуть меня в эти давно ушедшие дни. Я встала с дивана и, медленно вернувшись на балкон, села в кресло.

— Я вспомнила что-то удивительное, — сказала я, продолжая любоваться своим подарком. — Но пока я еще не могу облечь в слова тот неясный образ нашего прошлого, который увидела в радужном сиянии этих алмазных граней.

— Но чем-то он тебя успел поразить? — спросил он, пододвигая ко мне кофейную чашку.

— Да-да, кажется это что-то очень важное… — пробормотала я в задумчивости, — хотя эта картина была как бы статичная, в отличие от моих прежних видений, которые начинали двигаться, как только я в них попадала.

— Попробуй еще немного приглядеться.

Я покачала головой:

— Нет… Нет, ничего не получается, как будто что-то мешает мне смотреть…

— Тогда отвлекись и подумай о чем-нибудь совсем непохожем, а после, в другой более благоприятный момент снова попытаешься вернуться к этой теме.

— Пожалуй, я так и поступлю, а заодно поделюсь с тобой кое-чем интересным из того, что мне удалось вспомнить ранее, — сказала я.

— Неужели ты это говоришь? — засмеялся он в ответ. — Я так соскучился по твоим рассказам о далеком прошлом, что готов выслушать даже очень неприятную историю о какой-нибудь твоей страстной любви к неизвестному сеньору.

— Нет, — ответила я, усмехнувшись, — несмотря на то, что прошлое действительно будет очень далекое, такое про которое проще сказать «в старые добрые времена», чем назвать какую-то точную дату, история будет совсем не о том. На этот раз, речь снова пойдет о нас с тобой, и никаких страстных сеньоров здесь не будет.

— Ну что ж, тем лучше. Я с нетерпением жду начала повествования, хотя мне уже стоит привыкнуть к тому, что прежде чем приступить к рассказу, ты любишь еще четверть часа объяснять мне, какие именно сомнения охватывали тебя во время последних воспоминаний.

Я махнула рукой:

— Ты все шутишь! А тем не менее, мне действительно придется сделать некоторое введение прежде чем ты узнаешь, чем мы с тобой занимались в далекие дохристианские времена. Дело вот в чем. Помнишь, когда я только начинала вспоминать, я говорила тебе, что речь этих людей из прошлого довольно-таки замысловатая, и мне трудно передавать ее слово в слово? Так вот, в этот раз меня поразило нечто иное. Представь себе, что даже будучи бедной полуслепой сиротой, путешествующей по пропыленным дорогам Франции, я имела в десять раз больший запас слов, чем в этой жизни. Создавалось такое впечатление, что в том времени, к которому относится эта история, люди просто не нуждались в изъяснении своих чувств длинными предложениями. Они говорили отрывисто, даже довольно резко, а в большинстве случаев вообще старались объясняться только жестами или междометиями.

— А на каком языке они говорили?

— Не знаю. Даже не могу предположить. Кажется это какая-то северная страна, хотя я могу и ошибаться. Итак, слушай.

Я живу с отцом и сестрой на каком-то хуторе прямо на окраине дремучего леса. На вид мне можно дать не более восемнадцати лет, я довольно красива, хотя эта красота производит впечатление какой-то неживой, будто бы пришедшей из другого мира. У меня большие серо-голубые глаза, длинные прямые волосы пшеничного цвета и, как мне кажется, чересчур изящная фигура для простой деревенской жительницы.

Одеваюсь я довольно-таки однообразно — за все то время, что я наблюдала за собой со стороны, мне ни разу не удалось увидеть, как я сменила наряд. Изо дня в день на мне надето одно и то же платье — длинная рубаха грубого полотна, обшитая по горлу незатейливой узорчатой тесьмой. Я никогда особенно не слежу за прической, а только изредка обвязываю голову трехцветной лентой, отчего становлюсь немного похожа на прибалтийскую крестьянку.