Елена Хаецкая – Вавилонские хроники (страница 32)

– И зашипела смерть, и отступила на шаг, а мы с Мурзиком – то есть, великий герой Энкиду – наступать стали. И сказала смерть великому герою Энкиду: «Хорошо же, Энкиду. Будь по-твоему. Я возьму твою жизнь, а Гильгамеш останется на земле, среди людей».

– Нн-хао! Ах-ха-ха! Йо-ио-ло, Гильгамеш! Эль-эль-эль-эль! Энки-ллахх! Энки-ллах!

– Ведь это Энки поставил Хуваву на горе сторожить. Мы оскорбили богов. Но зато мы порадовали других богов. О, мир полон богов и полон героев, радостно это и не жаль умирать ради Гильгамеша… – переводил я для Циры.

Мурзик тяжко вздохнул.

– Это всего лишь твоя прошлая жизнь, – сказала Цира. – Я хочу, чтобы ты знал, что в любой момент можешь вернуться в свое нынешнее воплощение и продолжать земное бытие.

– А на фига мне это бытие, – пробормотал Мурзик, – коли Энкиду помер… и сотник мой тоже, я же знаю… Я помню, как он помер… Сам его и тащил, а кишки за ним по земле волочились… Меня на другой день убили, попали стрелой в глаз. Я даже детей по себе не оставил. Вот и Энкиду – он тоже…

– Мурзик! – гневно сказал я. – Что еще за разговорчики? Я тебе как твой господин приказываю! Ты обошелся моей матери в хорошенькую кучу сиклей, мерзавец! Забыл? По тебе давно экзекутарий плачет! Допрыгаешься…

– Ну… – замялся Мурзик.

– Мурзик, мы, твои друзья, хотим, чтобы ты вернулся к нам, в это прекрасное место, – сказала Цира. Очень строго. И добавила: – Арр-гх-энки!

– Ну ты, Цирка, даешь… – сказал Мурзик-Энкиду. И завопил: – Эль-эль-эль! Еб-еб-еб!

– Не богохульствуй, Энкиду! – прикрикнула на него Цира.

– Ах-ха! Я Энкиду! Я убил сторожа, поставленного богами! Я плюнул смерти в харю! Мы с сотником перепили трех харранских подпоручиков – уложили их под стол и сняли у них с поясов кошели! Мне ли тебя, девка, бояться! А, Цира, девка с кривым глазом! Энн-ахха! Кх-л'гхама!

– Мы хотим, чтобы ты вернулся в свое земное бытие, в свое нынешнее воплощение, Мурзик, – настойчиво сказала Цира. Я видел, что она покраснела. – Ты нужен нам здесь, в этом прекрасном месте. По счету «гимл»… алеф… бейс… гимл!

Мурзик громко закричал, задрожал всем телом и распахнул глаза. Рванулся с дивана. Мы с Цирой едва успели его подхватить.

– Стой, ты куда!..

– Она заберет!.. Она заберет его!.. я не успею!..

– Кого?

– Гильгамеш… Ой.

– Это я, – сказал я. – Даян.

– Ой, – смутился Мурзик и обмяк на диване.

Я сел рядом с ним на диван. Цира ушла в ванную – мыться. Она была вся мокрая.

Я крикнул ей в спину:

– Я велю Мурзику подать тебе горячего молока!

– Мурзика не трогай, – бросила она на ходу. – Пусть отлежится. Лучше сам ему молока дай.

Еще не хватало. Чтобы я какого-то Мурзика молоком поил.

Мурзик тихонько сказал:

– Не надо, господин. Она просто так сказала.

Я разозлился:

– Что ты себе, Мурзик, позволяешь? Давно я тебя не порол!

И ушел на кухню искать молоко.

Кошка страшно засуетилась. Стряхнула с себя котят, повыдергивав у них из пастей соски, и принялась виться. Я показал ей дулю и отнес молоко Мурзику.

Мурзик выхлебал.

– Ну, – сказал я. – Что же это получается, а?

Мурзик виновато заморгал.

– Получается, – продолжал я с мрачным видом, – что мы с тобой, Мурзик, оба являемся воплощением Энкиду.

– Так оно не может такого быть… – сказал Мурзик. – Энкиду-то был один. А нас с вами, господин, как ни верти, все ж таки двое. Душа – не пополам же она разорвалась…

Я помолчал. Забрал у него грязный стакан, поставил на пол. Кошка тут же всунула туда рыло и стала осторожно нюхать.

– Кыш! – сказал я, отгоняя настырную тварь.

Мы помолчали немного. Я спросил:

– Когда сегодня «Киллер-6»?

– В середине восьмой стражи.

– Надо бы посмотреть…

– А по хорасанскому каналу гоняют «Пляжных девочек»… – сказал Мурзик и вздохнул.

Из ванной вышла Цира. На ней был мой полосатый махровый халат с дырой под мышкой. Мокрые волосы торчали, как перья. К ее синяку мы уже попривыкли, так что стало казаться, будто фингал не так уж ее и уродует. Лицо как лицо. Разноцветное. Даже интереснее, что разноцветное.

Цира улеглась рядом с Мурзиком и натянула на себя одеяло.

Помолчала.

Я почувствовал себя дураком. Глупо вот так сидеть с краешку, когда двое лежат и молчат. Взял и лег с другой стороны.

Цира раскинула руки и обняла нас с Мурзиком.

– Значит так, мальчики, – сказала она как ни в чем не бывало. – Душа великого воина может воплотиться и в двух, и в трех телах… В этом нет ничего экстраординарного.

– Какого нет? – спросил Мурзик, чуть пошевелившись.

– Ничего удивительного, – повторила Цира. – Великая цельная натура, Энкиду. И душа в нем была огромная, цельная. Неструктурированная.

– Чего? – опять перебил Мурзик.

– Да заткнись ты, каторжанин, – не выдержал я. – Что ты все время лезешь со своими дурацкими вопросами?

– Так непонятно же, – проворчал Мурзик. – Что, по-людски говорить нельзя?

– Неструктурированная – значит, на кусочки ее не разобьешь. Вся как цельный кусок камня, – пояснила Цира.

– Вот тут ты маху дала, Цирка, – обрадовался Мурзик и блеснул познаниями. – Камень – его можно взять. Не кайлом, так отбойным молотком… Не бывает такого камня, какой на кусочки разъять невозможно. У нас в забое был один мужик, так он голыми руками мог породу из стены рвать…

Цира положила ладошку ему на губы.

– Замолчи. Ты понял, о чем я говорю. Энкиду был велик и целостен. А после первой смерти он будто бы разбился, ударившись о стену… Века мельчали, люди становились меньше, и все теснее делалось душе великого героя. И распределялась она сперва между двумя, потом между четырьмя, а там и между шестнадцатью телами последующих воплощений… кто знает? Может быть, не только вы – Энкиду… Может, в Вавилоне еще десяток Энкиду наберется…

Меня окатило волной жгучей ревности.

– Еще чего! – сказал я. – Не только мы! Да мне и то обидно, что приходится великого героя с моим рабом делить, а тут еще кто-нибудь влезет совсем посторонний…

– Энкиду много, – твердо сказала Цира. – Я думаю, что… – Она помолчала, кусая губу, и наконец решилась: – Я думаю, в храмах Темной Эрешкигаль должны знать об этом. Не может быть, чтобы не сохранилось никаких данных. В храмах Эрешкигаль очень много знают. Очень много…

– Не ходи, – обеспокоился Мурзик. – Вон, как тебя этот профессор отделал… А там, сама говоришь, одни бабы. Бабы – народ завистливый. Все волосья тебе пообрывают, лысая ходить будешь…

– Я есть хочу, – сказала Цира. – Приготовьте мне чего-нибудь…

– Бланманже по-каторжански, – сострил я.

– Хотя бы и бланманже, – сказала Цира, зевая. – А лучше что-нибудь мясное…