Елена Хаецкая – Вавилонские хроники (страница 31)
– Инанна владычица! Цира, что у тебя с лицом?
Под глазом у Циры горел синяк. Глаз заплыл. Глядел из-под взбухшего века мертвой злобной красной щелкой. От ноздрей тянулись две кровавые полоски. По щеке и подбородку размазана засохшая кровь.
– Не видишь разве? – сказала Цира. И уселась на диван, дернув лицом в злой гримаске.
– Мурзик! – крикнул я. – Горячей воды! Чаю!
– Да сам уж знаю… – проворчал Мурзик.
«Уровень жалоб второй: много стал себе позволять, высказывает свое мнение…» – подумал я.
Цира неподвижно сидела на диване. Из-под отека смотрела «Киллера». Киллер неторопливо отрывал головы клеркам какой-то мебельной компании. Выстроил их у стенки и брал по одному.
Пришла кошка – посмотреть, что случилось. Залегла у Циры на коленях, завела песенку. За кошкой, то и дело заваливаясь, приковыляли котята. Кошка спрыгнула с цириных колен и направилась к потомству – наводить порядок. Котята пищали и, замирая, писали.
Затем пришел Мурзик.
– Ну-ка, – сказал он и взял Циру за подбородок. Начал водить по ее личику мокрой тряпкой. Кровь смывал.
– Это все, Цирка, ерунда, – приговаривал мой раб. – Вот раз был у нас на Андарранской буровой такой случай…
– Заткнись, Мурзик, – сказал я. – «Киллера» смотреть мешаешь.
Цира молчала.
Мурзик елозил тряпкой по Цире и напевал ей утешительное про то, как на Андарранской буровой один мужик другого суковатым поленом отделал – и то ничего.
А еще раз – это уже на железке, Трансмеждуречье – был на шпалоукладке один лютый убийца, так его невзлюбил один другой лютый убийца, и вот вышла между этими двумя убийцами смертная драка…
Подобных случаев Мурзик знал великое множество.
– Заткнешься ты или нет! – повысил я голос.
Мурзик тяжко вздохнул и замолчал. В тишине раздавался только хруст отрываемых киллером голов и чавканье киллеровых челюстей.
Мурзик отложил тряпку, налил Цире горячего чаю и, взяв девушку за шею, принялся вливать в нее чай. Чай тут же пролился и запачкал беленькую блузку.
– Ой, – сказала Цира.
Мурзик растерялся. Отставил чашку. Сел рядом и некоторое время тупо смотрел в экран.
– Кто тебя, Цирка? – вдруг спросил Мурзик вполголоса, с угрозой. Видно было, что он все это время только и думал, что о цирином обидчике. – Ты нам скажи, а мы уж с господином решим, как быть. Обиду просто так не оставим, не подумай…
Цира громко, зло рассмеялась.
– Кто? Учитель Бэлшуну, вот кто! И ты, Мурзик, его пальцем не тронешь! Не получится! Он тебя в жгут скрутит, прежде чем ты к его дому подойти успеешь! Нет, с учителем Бэлшуну разбираться буду я сама.
– Ты чего… – изумился Мурзик. – Ты думаешь сама с таким здоровым мужиком разобраться?
И скромно посмотрел на свои кулаки.
– Почему он избил тебя? – спросил я.
– Прознал, что я сумела вызвать в тебе Энкиду. Не знаю уж, как прознал. Зависть, Даян, обыкновенная зависть. Он-то сам дальше какого-нибудь банщика и не лазил…
Она вздохнула. Потрогала тонкими пальчиками оплывший глаз.
– Ты, Цира, веко не тронь, – со знанием дела сказал Мурзик. – Не то грязь занесешь. Сперва гноем пойдет, а после на глаз перекинется. Глаз может пленкой зарасти, а то и вовсе гноем взбухнет да и вытечет. У нас так было на руднике…
– Заткнись ты со своим рудником! – плаксиво закричала Цира.
Мурзик вздохнул. Всем своим видом показывал, что Циру понимает и от души ей сочувствует.
– Самое безотказное средство, Цирка, это помочиться на тряпочку и к глазу приложить.
Цира так поразилась, что даже жалеть себя забыла. Немо глянула на Мурзика здоровым глазом.
Он покивал.
– Дело советую, Цирка. Сам так спасался, а меня один старый забойщик научил. Иди в туалет и того… Или, если писать не хочешь, давай я для тебя помочусь… Я давно уж ссать хочу, только компанию покидать неохота. Да и тебя в беде бросать – дело последнее, девка ты душевная, ласковая… А что в жизни тебе не повезло – так повезет еще, – ни с того ни с сего добавил Мурзик.
Я думал, что Цира отходит его по морде за дерзость. Но она встала.
– Тряпку дай какую-нибудь, – сказала она Мурзику. – Да не эту, чистую.
И горделиво направилась в туалет.
Полстражи спустя, когда «Киллер» иссяк, я выключил телевизор. Цира сидела рядом, придерживая влажную тряпочку у больного глаза. От Циры несло мочой.
– А ночевать где будешь, Цирка? – деловито спрашивал Мурзик.
– У вас, – ответила Цира. И повернулась ко мне. – Ты ведь не против, Даян?
Ну да, конечно, я не против, чтобы рядом со мной спала Цира с подбитым глазом.
– Может, еще и Мурзика в постель возьмем? – спросил я.
– А что?
– И кошку, – добавил я.
– И кошку, – фыркнула Цира. – Какой ты, Даян, несовременный. Да мне все равно, я и на полу могу спать…
– Ну вот еще, – встрял Мурзик. – Не, Цира, тебе на полу не годится. Тебе сегодня и так досталось…
…И была гора Хуррум, на том самом точнехонько месте, где много позднее по рекомендации Хеттского геологоразведочного управления объединения «Халдейугольпром» были начаты масштабные разработки угля.
И была эта гора Хуррум отцом и матерью божеству Хуваве. Сама вложила в недра свои Хуваву, сама выносила его и в положенный срок разверзла чрево и исторгла его из себя, дабы поставить хранителем себе на вековечность.
Собою был этот Хувава страшен. Глядела древность из горящих глаз его. И было у него много рук, а ног – и того больше. И окружен был лучами света, сиянием одевали его. И такова была елда его, что любую набедренную повязку рвала, а зубов во рту у Хувавы было втрое больше против положенного.
И отправились Гильгамеш и Энкиду этого Хуваву убивать. То было героическое деяние – опасное без меры, невыполнимое почти, бесполезное и жестокое. И рубили руки Хуваве, и ноги рубили ему. И выкололи ему глаза. И вспороли ему живот. И не стало защитника у горы Хуррум, и пришли туда геологи и рекомендовали, и пришли туда бульдозеры и иные машины и вспороли чрево горе Хуррум, и стала там добыча угля, а прежде было обиталище бессмертных кедров, их родина.
И знал Энкиду, что один из двоих умрет за это деяние. И не хотел Энкиду, чтобы умер Гильгамеш. Ибо Гильгамеш был царь, а Энкиду – друг и побратим царя. А для чего у царей побратимы? Побратимы у царей для того, чтобы в смерти их заменять.
И пришла смерть, чтобы забрать Гильгамеша. А Гильгамеш спал.
И вышел навстречу смерти Энкиду. И сказал…
Я слушал Мурзика, и слезы текли у меня по лицу. Я весь трясся. Я тоже был некогда Энкиду. Я тоже помнил, как спал Гильгамеш – мой друг, мой царь, мой побратим. Во сне был он как дитя – доверчив и беззащитен.
И смотрела на него смерть холодными пустыми глазами.
А я не спал. Я шевельнулся рядом и вылез из-под шкуры, которой мы вместе с ним укрывались.
Я взял копье и вышел ей навстречу…
Мурзик раздувал ноздри, кривил губы, беспокойно мотал головой. Цира то и дело поправляла его, чтобы не свалился. Она стояла в головах, сосредоточенная и строгая, как всегда. Только сегодня строгость несколько нарушал заплывший глаз и опухшая, как бы съехавшая набок, к отеку, мордашка.
– Говори, говори, друг мой, мы с интересом слушаем тебя. Говори…
– Помните, господин, как мы вышли ей навстречу, этой суке-то? – обращался ко мне Мурзик. – Ну вот, вышли мы к ней и говорим: «Ну ты, сука! Что приперлась, так твою мать!..» А она стервища… да что я вам рассказываю, вы ведь знаете…
– Ты Цире расказывай, – сказал я сквозь слезы.
– А… Ну вот, Цирка, ты слушай, слушай. Мы, значит, с господином выходим. Копьецо у нас в руке. Эх, такое копье сейчас мало кто поднять-то может, не то что метнуть… Здоровенное, из целого кедра, поди, выстругано… И говорим ей: «Что, блядь, приволоклась? Тебя-то уж всяко не звали!» А она, значит, помалкивает. На Гильгамеша, на побратима нашего, глазеет, аж слюни пускает… Такая сволочина… Ну, мы ей – р-раз промеж глаз копьем! Получи, нурит, гранату! Она только зашипела. Мы – хохотать. Понравилось? Еще – нна!
Тут Мурзик увлекся и перешел на наш родной язык. Я-то понимал, о чем он. А Цира не понимала. Я вполголоса переводил для нее, чтобы не обижалась: