Елена Хаецкая – Вавилонские хроники (страница 29)
Наконец Цира отложила на край тарелки обглоданную куриную косточку, деликатно промокнула губы носовым платочком и заключила:
– Я берусь отвести тебя, Даян, в глубокую древность. В глубочайшую, седую древность. Такую, что при одной мысли захватывает дух. Думаю, что учителю Бэлшуну это не под силу. Он слишком авторитарен. Он подавляет твое эго. Он и мое эго пытается подавить, но это не так-то просто сделать с магом высшего посвящения.
– А где ты получала свое высшее посвящение? – спросил я. И тут же испугался: – То есть, если нельзя, то не говори, конечно…
– Да нет, отчего же нельзя… – Цира тонко улыбнулась. – Можно. Я получала магическое посвящение, Даян, храмах Темной Эрешкигаль, что в подземных пещерах на восемнадцатой версте Харранского шоссе… Небось, и не слышал о таких?
– Спаси Инанна, нет.
– О, Эрешкигаль… – Взгляд Циры чуть затуманился, но почти мгновенно прояснился. – Ладно, это вам неинтересно. Вы мужчины, а в эти храмы допускаются только женщины.
Она поднялась, легким шагом направилась к двери. На пороге чуть помедлила. Мурзик поставил свою тарелку на пол и пошел провожать ее. Я слышал, как они возились в коридоре. Мурзик надевал на нее легкую шубку, застегивал пуговки. Потом натягивал на ее ножки сапоги. Я слышал, как взвизгнула застежка-молния, как прошипела Цира:
– Кретин, чулок прищемил… стрелка пойдет…
Мурзик покаянно пробормотал что-то. Цира неожиданно засмеялась тихим, сердечным смешком. Хлопнула входная дверь. Мурзик вошел в комнату и развел руками:
– Ушла…
Я посмотрел на него и неожиданно мне расхотелось бить его по морде.
– Прибери все, – буркнул я. – А мне включи телевизор. Найди какой-нибудь фильм с драками. Чтоб побольше крови.
На тридцать первом канале Мурзик обнаружил фильм «Безумный киллер-3». Я сказал Мурзику, чтоб оставил – мне, мол, это подходит. Правда, канал ханаанский, «Безумный киллер» шел на непонятном мне языке, но там, хвала богам, почти и не разговаривали.
…И сразу я увидел себя полуобнаженным, волосатым и таким мускулистым, что внизу живота все разом осело и сжалось. Мои руки были как ноги. Мое тело – сплошные мышцы и жилы, скрученные и надутые. Смуглую, почти бронзовую кожу пересекало множество шрамов, старых и недавних. Я стоял в густом лесу. Меня окружало буйство зелени, неистовство растительности. Самая почва под моими босыми ступнями источала животворящую силу, и такова была эта сила, что все вокруг было ею властно пронизано. Воздух был напоен мощью. Я был плоть от плоти этого молодого, яростного мира. И сам я был яростен и велик.
– Арргх! – закричал я и захохотал, гулко стуча себя в грудь. – Ххарр-ка! Аннья! Эк-эль-эль-эль…
Радостное клокотание вырывалось из моего горла. И природа внимала. И я знал, что повсюду растворено божество.
Люди – о, они где-то были тоже. Смутно я понимал, что и я – человек. Но я был настолько больше, настолько могущественнее и сильнее их, этих пастухов в козьих шкурах. Я ловил их скот. Я мог взять козу за задние ноги и голыми руками разорвать пополам. И время от времени так я и поступал.
Но потом я встретил… я встретил равного. Его звали… да, его звали Гильгамеш.
А я был Энкиду. Вот кто я был. Энкиду. Великий герой. Друг.
– Энки! Энлиль! Эль-эль-эль-эль!.. – клокотал я, лежа на диване в своей малогабаритной квартире.
Я ощущал невнятное присутствие Циры и Мурзика. Они были рядом. Я смущал их. От этого мне было еще радостнее. Я грозно рычал. Теперь мне было внятно каждое слово из тех, что я произносил в тот день, когда свалился почти без чувств от усталости и недосыпания и заговорил на непонятном языке. Это был мой язык. Это была речь Энкиду.
– Друг мой, нам было бы легче понять тебя, если бы ты говорил по-вавилонски, – мягко уговаривала меня Цира.
Ничтожная маленькая Цира. Я могу схватить ее за ноги, как козу, и разорвать пополам. И печень вывалится из ее бессильного тела, и я поймаю эту печень на лету зубами и начну жевать, и моя борода покраснеет от живой крови…
Я не желал слушаться уговоров Циры. Кто она такая, чтобы я говорил с ней на ее птичьем, свиристящем наречии? Я буду говорить языком мужчин! Я буду говорить языком богов! Я буду говорить тем языком, каким разговаривал с Гильгамешем!
– Гильгамеш, хаа… аан! Р-кка! л'гхнма! Эк-эль-эль-эль! Энки, Энки, Энки! А-а-а!..
Неожиданно оттуда – из жалкого земного бытия бедного ведущего специалиста – донесся еще один голос. Это не был голос бедной маленькой Циры. Это был голос мужчины. Голос Равного. Он пророкотал:
– Кхма-а! Эль-аанья! Энкиду, лгх-экнн! Ннамья!
Все мое существо радостно встрепенулось навстречу сородичу.
– Ннамья! – закричал я. – Эль-энки?
– Энкиду! – звал меня голос. – Ио-йо-кха, Энкиду!
– Кха-кхх! – ответил я.
– Ты возвращаешься в свое тело… медленно, медленно… – вклинилась Цира в беседу двух мужчин, двух могучих воинов.
– Заткнись, жалкая баба! – проорал я на ее наречии и снова перешел на свой родной язык.
Но Цира не унималась.
– Твое сознание опускается к твоему телу… к телу твоего нынешнего воплощения… оно входит в твое тело… по счету «гимл»… алеф… бейс… гимл!
Она хлопнула в ладоши, и я умер.
Я открыл глаза. Я плавал в собственном поту. Дернув ногой, я сбросил с себя одеяло.
Цира была очень бледна. Она вся тряслась, глядя на меня. Мурзик поднял одеяло и отложил его в сторону. Потом намочил полотенце и принялся обтирать меня, задрав на мне рубаху.
– Эль-эль-эль… – затрепетало у меня в горле.
– Нньямья, господин, – отозвался Мурзик. – Экхха?
– Хранн… – сказал я и стянул рубаху через голову. – Э кваа-ль кх-нн?
Мурзик кивнул.
– Нхнн-аа…
И вытащил из шкафа свежую рубашку.
Тут я вдруг понял, что происходит что-то не то. Впервые в жизни я видел Циру растерянной. Она ничего не делала, ничего не говорила. Она молча смотрела на нас с Мурзиком широко распахнутыми глазами.
– Ты что, Цирка? – спросил ее Мурзик почти весело.
– Мальчики… – пролепетала Цира. – Что это было?
– Да ты же сама отправила господина в прошлое. Ты же сулила ему, что быть, мол, ему великим героем? Вот он и оказался великим героем! Да я ль в том сомневался, подруга! Кем ему еще быть, господину-то моему, как не героем! Вон какой ладный молодец!
Я помог Мурзику натянуть на меня свежую рубашку. Встал, расправил плечи. Радость еще не вполне оставила меня.
Цира, побелев, как сметана, шагнула ко мне навстречу и вдруг преклонила колени.
– Ты чего? – смутился я. Радость в моей груди вдруг разом потухла.
– Господин Энкиду, – молвила Цира. – Я обрела тебя.
Я поднял ее и поцеловал.
– Что, теперь не будешь с Мурзиком трахаться?
– Как ты велишь… – прошептала Цира. – О, я сразу увидела, сразу… Но я не ожидала, что ты – Энкиду…
– Слышь, Цирка, – спросил Мурзик, бесцеремонно плюхаясь на мой диван, – а кто такой Энкиду? Ты б хоть пояснила, а то неловко как-то… Все про него речи, а я и не ведаю, об чем беседа…
Повернувшись к Мурзику, но не ускользая из моих объятий, Цира молвила торжественно:
– Энкиду был велик и дик, он скитался по лесам и дружен был с великими древними дикими животными. Но вот однажды он встретил женщину. То была блудница, а блудницы не ведают страха – все мужчины пред ними равны. И возлег он с нею и познал ее…
– Что? – переспросил Мурзик.
– Оттрахал, Мурзик, выеб он ее, – пояснил я моему рабу.
Цира покорно повторила:
– И выеб Энкиду блудницу и взял из ее рук молоко и хлеб. И стал Энкиду как все люди. И боялись Энкиду, ибо был он велик и страшен. Но вот повстречал он Гильгамеша, и оказались они равны друг другу. И побратались они, сделались как братья… Много подвигов совершили вместе, но потом, когда настал час умирать Гильгамешу, выступил перед богами Энкиду и принял на себя смерть, что назначалась побратиму…
На глазах у Мурзика выступили слезы. Настоящие слезы.
– Вот, значит, каков он был – Энкиду, – прошептал Мурзик. И тоже преклонил колени. – Энкидугга, кур-галль хкханн, эллилль-нна!
– Эллиль-нна мес-гахк, Мурзик! – милостиво молвил я и протянул ему руку. Мурзик поцеловал мне руку. Он глядел на меня с искренним обожанием.