Елена Хаецкая – Несчастный скиталец (страница 9)

Тут она разрыдалась так же бурно, как и в детстве, когда докучными своими капризами она понуждала меня отвесить ей затрещину.

– Помилуйте, любезная сестрица, – удрученно сказал я, – чем же я мог разстроить ваше щастие?

Захлебываясь от слез, поведала мне Эмилия об несостоявшемся браке своем с известным Миловзором, каковой быв тут же, зело смущенный. Речь свою она столь щедро украсила упреками в моей адрес, что казалось – я нарочито так все устроил с целью оставить ее девицею. Вот странная!

– Что за вздорные ваши претензии, – ответствовал я. – Что вы мне делать прикажете? Разве бежать? Но сие не спасет вас от позору. И потом, как я бегу? Разве не стерегут меня всякий час четыре солдата?

– Об том не печальтесь, – молвил Миловзор. – У нас обстоятельный план кампании уж составлен. Вам не просто бежать – вам имя свое обелить надобно. А для сего нужно преступницу изловить и вернуть ею похищенное.

Я возразил:

– Как же мы станем ея искать? Оную негодяйку, поди, и без нас ищут – все не найдут. Верно, она уж где-нибудь в Вастрийских владениях или у амалупцев – врагов наших.

– Отнюдь, – заметил Миловзор. – Как только она бежала, тотчас все границы перекрыли намертво. Разве только нарочитый самоубийца туда сунется. Но Феанира умна – оттого на границах напрасно ея будут дожидаться. Скрылась сия воровка где-то в глубине Галадора, где искать ее никому не придет даже в голову.

– Умно, – отвечал я. – Но все же сомнительно.

– Не я один так считаю, – сказал Миловзор с горячностию. – Мой троюродный дядюшка, благородный Ян Фогель Апфелькопф, состоит при прокуроре товарищем секретаря. Чрез него сделались мне известны некоторые обстоятельства вашего дела. Как-то: главный недруг ваш, государев колдун аль-Масуил, некоторыя личныя амбиции имея, отправился Феаниру разыскивать. При этом он прогоны заказывал как раз в стороны от границ. По его следу и мы направимся.

– Все это чрезвычайно ловко задумано, – ответил я, – но, признаться, сия авантюра мне не по нраву. Я нездоров и буду вам лишь обузою. Даже сейчас при виде вас – близких людей, верящих в мою невиновность, – я сетую: отчего вы не зубные лекари и не хотите облегчить моих мучений. Что же будет среди дорожных невзгод и лишений?

На это сестрица моя Эмилия, перестав рыдать, нарочито суровым голосом Миловзору так возразила:

– Ах, любезный мой друг! Усилия наши тщетны. Разве не видите вы, что сей мозгляк никогда ни об чем, кроме хворей своих, не заботится? Разве не видите, что братец мой панталоны носит ошибкою, а более ему к лицу старушачья кацавейка, ибо он как есть натуральная баба!

Миловзор же ей так отвечал:

– Напрасные ваши слова, милая Эмилия, ибо зрю я перед собою отнюдь не бабу, но заслужонного офицера с выслугою и боевым ранением, что есть непременное доблести доказательство. Вы же, – прибавил он мне тихонечко, – лутше слушайте нас да соглашайтесь, иначе мне придется похищать вас отсюда силою. Я ни перед чем не остановлюсь.

Столько в его словах было мрачной решимости, что счел я за благо уступить. И внутренне стеная по случаю зубной боли, выслушал я стратегию, каковую Миловзор изложить не преминул.

– Через час после нашего ухода, – рек он, – принесут вам с посылкою три дюжины бутылок вина, каковое вино вы пить не станете, ссылаясь на запрет лекарей. Напиток же сей ничто иное, как пиво, крепчайшей водкою гораздо разбавленное. Именуется он «coup de grace» и самым скромным количеством кладет наземь взвод драгун. Испив оного, ваши стражники впадут как бы в оцепенение. А вы тем временем отправите под благовидным предлогом из дому вашего лакея с малым узлом, куда сложите все самое необходимое. Сами же другой своей прислуге прикажите секретно принесть вам женское платье…

– Ах, что вы говорите! – вскричал я, а Эмилия мстительно разсмеялась.

– В оное платье вы облачитесь, и с этим по простыням выберетесь из окна. Только не очень мешкайте – есть опасность немалая быть замечену городскою стражей. Лакей вас на земле примет, и тут вы не теряйтесь – в двух шагах, на углу, будет ждать карета с нами внутри. Кучер – мой человек, лошади славныя – в два щета будем мы вне города.

– Но дальше…

– Дальше – судьба решит. Теперь же мы пойдем.

На прощание сестрица Эмилия, зря мою покладистость, сжалилась надо мною.

– Пожуйте сей целебный корешок, – сказала она. – Средство испытанное. Да смотрите, не погубите нашего плана!

Мартос, слуга мой пронырливый, проводил обоих вон, а я же, жуя корешок, горько горевал:

– Прощайте, уютные мои стены! Прощайте, мои картины! Мои курильницы с деликатными ароматами, мои фарфоровыя пастушки и букеточницы! Навсегда прощайте мои запонки, золотыя, серебряныя и жемчужныя – вряд ли смогу взять я с собою более двенадцати пар! И камизолы мои наряднейших фасонов, и рубашечки! Особливо прощайте воротнички, кружевныя и так. Перчаток более трех пар наврядли возьму – и перчатки прощайте! Живите долго, занавеси и скатерти. Ты, покойное кресло зеленаго дерева и с подушкою, – желаю тебе не угодить в пещь. Шейныя платочки, плоеныя и простыя, трости – особливо с ручкою из кракенова клюва, альбомы пикантныя, парички – черныя, белыя, лиловыя и беж, панталончики и кюлоты, чулочки – иные теплыя, иные – нарядныя, жилеты – особливо бирюзовый с разводами и другой с чорными пуговками, духи – пачули и амбра осьмнадцати сортов, такоже и масло черепахова дерева, булавки алмазныя и изумрудныя, башмаки с бантами и так, на красном каблуке и на жолтом, накладныя усы сорока фасонов и цветов, механическая вастрийская коровница с головою из фарфору и коровою (у коровы кто-то роги оббил), гобелены и бумазейныя ширмочки с откровенными сюжетиками и астрами, ленты, свернутыя и пучками, белила, сурьма для бровей, ножи для фруктов коллекционныя, пасьянсныя карты всех размеров, нескромныя и простыя, шлафроки – лазоревый, пюсовый, орельдурсовый, накаратовый, массака, мердуа и цвета влюбленной жабы…

Так я говорил, а в это время подошед ко мне моя Милушка зачла проситься на ручки. При сем я напросто разрыдался и сквозь слезы рек:

– Тебя же, моя душа, я нипочем не оставлю!

Прижал я Милушку ко груди, а она меня язычком по лицу лизнуть не преминула, слезы мои утирая.

Решено!

Стал я укладывать вещи – камизолов взял два нарядных, два дорожных и один нарочитый – для охоты. Рубашек взял семь пар, да башмаков – четыре пары. Взял тако же и пять жилетов. Шляп взял две, по числу париков, каковых взял чернаго и белаго по одному. Взял платков и пачулей четыре пузырька. Тростей – увы – не взял вовсе, но взял шпагу – в пути приличнее. Взял плащ на мерлушках и соболью пелерину. Для одеял же места уже не доставало, равно как и для походной посуды. Взял желудощных капель, да от кашля, да от костяной ломоты. Да шпанских мушек в склянке, на случай. Тако же взял пилку для ногтей алмазную, нарочитую бархоточку для оных же и особливые ножнички. Взял дюжину гребенок, помады, пудры и полоскания для рта. Взял прибор бритвенный и квасцов.

За сими трудами мои зубные страдания окончились. Помог мне сестрицын корешок, только от его соку зубы и язык в моем рту сделались зеленоватыми. Посокрушавшись ради сих причин, вызвал я Мартоса, ленивого моего слугу, и велел указанные тюки и саквояжи вынести из дому, как бы в прачешную. Прихватив при этом на чепь и любезную мою Милушку.

Приказал я ему соблюдать осторожности, да только сторожа мои к сему времени были готовы. Двое лежали, сраженные дивным напитком на месте, третий упал в погребец, а четвертый, сержант, смотрел на бутылку и приговаривал: «Вот славное вино!» – а более толку от него не было.

Подозвал я к себе Азель и другую кривобокую и, глупейшим образом себя ощущая, велел подать теткино выходное платье. Те, изрядно недоумевая, принесли оное.

Зачал я в него облачаться – что за вздор! Дамское платье – хитроумнейшая загадка. Для опытнаго кавалера совлечь оное с дамы – вовсе не штука, а поди-ка попробуй на собственной персоне застегнуть сии головоломные крючки! Словом, пришлось приживалкам моим меня наряжать. И покуда вертели они меня, словно бы болвана портновскаго, я так размышлял: «Что я делаю? Почто позволил я втянуть себя в историю? Ежели изловят меня в таковом наряде, то не преминут с насмешками посадить в нарочитую камеру, где любители мущин обретаются. И какова же в сем ирония судьбы! Коварная Феанира в мужском платье мой дом покидала, я же в женском из него бегу».

Когда же кривобокия дуры труды свои завершили, то так обе в голос и ахнули. И было с чего. Глянул я в зеркало на себя и обомлел – как живая, стояла передо мною тетка моя Лавиния, разве только ростом повыше и без морщин!

Наказал я дурам обо всем молчать, сам же связал между собою те самые наглазныя повязки, мне подаренные. Пусть милыя дамы простят мне сию вольность! В каждой из повязок было полтора локтя длины, так что веревка вышла изрядная. Один конец сией веревки привязал я к нарочитому крюку для гардин. Другой же, ставни отворив, вниз спустил.

В эту минуту руки мои дрожали… Отчего свирепый вихорь судьбы избрал меня своею игрушкою? Сроду не было во мне особых амбицый, я отнюдь не герой, нарочитыми знаниями не обременял себя… Всего-то и хотел, что пожить спокойно. И вот, словно бы для забавы некоего литератора или писателя пиес, я в старухином туалете лезу из окна, рискуя свернуть шею. Вот горькая насмешка жизни.