Елена Хаецкая – Несчастный скиталец (страница 8)
Да, любезная моя Уара, вскричав так, ты будешь права. Конечно же, такое немыслимо. Гастон, который и руки не протянет, дабы спасти самого себя хотя бы и от муки смертной, тем более не станет прилагать усилия ради кого-то другого. Его лень и бездействие погубили нас всех и бросили ужасное пятно на всю фамилию.
Читай скорее и плачь вместе со мною!
Как ты знаешь, мы в нашей деревенской глуши нимало не интересуемся политикой и сплетнями придворными. Как вдруг по всей округе расползается гадкий слух, будто бы Гастон замешан в деле об государственной измене. Как? Не может быть! Кавалер столь приличный, из хорошей семьи, боевой офицер, и с ранением! Многие, словом, не верят. Но вот приезжает из столицы чиновник с пожеванной физиогномиею и при нем три гвардейца в предурацких мундирах – сами, впрочем, довольно статныя, но с рожами тоже глупыми. Становятся известны подробности. Более того, нас ДОПРАШИВАЮТ! С деда формальным образом снимают показания, и с меня – тоже! С кем был Гастон дружен? Куда он ходил? С кем встречался? И все такое, разная ерунда. Не хотят верить, что никуда он не ходил и ни с кем не встречался, а вместо того целыми днями ныл, валяясь в креслах наподобие старой ветошки. Обследуют, кстати, кресла и даже перерывают перину, разорив, к радости Кокарды, мышиное гнездо. Ничего не обнаружилось. (Разумеется!!!)
Дед ходил злой и норовил ткнуть чиновника палкою пониже поясницы, но тот чрезвычайно ловко уклонялся и виду не подавал. Открылось, что Гастон помог скрыться преступнице, какой-то шпионке Феанире, которая похитила у одного из министров нечто секретное и важное (что – не знаю!). В голове не укладывается! Неужто Гастон настолько мог плениться сиею женщиною, чтобы пойти ради нея на подобный поступок? Я слишком знаю нрав и обычай брата моего и потому могу сказать определенно: сие – лишь измышления досужих умов, а истина скрывается совершенно в другом месте.
Из всех соседей один лишь Миловзор верит мне, что случившееся – всего только недоразумение и нещастливое стечение обстоятельств; прочие же почитают нас теперь за семейство изменников и сторонятся, как бы зачумленных. Разумеется, и брак Миловзора со мною теперь дело невозможное.
Однако ИСТИННАЯ ЛЮБОВЬ, коя соединяет сердца наши, противится такому исходу, и всякую ночь мы встречаемся в Грачевой роще ТАЙНО. Сколько слез было там выплакано под покровом благодетельной тьмы! Сколько нежных слов срывалось с уст, его и моих! Несмотря на все беды я все-таки щастлива…
Чиновник уехал от нас не солоно хлебавши, однако за усадьбой установлено наблюдение, и тупица с противною рожею теперь день-деньской торчит либо в беседке, либо же на кухне (в жилыя комнаты ходить я ему воспротивилась) и трескает, не пьянея, наливку. Брат мой под домашним арестом в собственном столичном доме. В том, что он будет осужден и обезглавлен, я не сомневаюсь. И тогда… Тогда я навек останусь с запятнанным именем и в старых девках.
Отчаяние, которое охватывает меня при этой мысли, не передать никакими словами. Одной тебе вверяю мою тайну. Нынче же ночью мы с любезным моим Миловзором бежим… бежим под защитою темноты! Путь наш – в столицу. Мы непременно должны пробраться в дом тетушки Лавинии и вызволить вялого и павшего духом Гастона (воображаю, как бледен и скучен он сделался!). Единственное для нас спасение – самим изловить злодейскую сию Феаниру. Поскольку солдаты и чиновники королевские горазды лишь винные погреба у почтенных семейств опустошать да в перинах копаться, а что до ловли преступников – то куда покойнее стеречь Гастона, который и без того никуда не бегает. Лишь обелив наше семейное имя, для меня возможно теперь столь желанное счастье в супружестве с Миловзором, а для него – со мною.
Итак, нынче же ночью решится – если не все, то многое!
Пожелай в сем безумном предприятии удачи своей
отчаянной Э. дю Л.
(Как это верно в отношении меня и Миловзора!)
На тот же адрес шестое письмо Гастона
Дражайший мой Мишель!
Столь ужасны события последней седмицы, что описать их порядочным образом возможно лишь какому-нибудь классику из пучин седой древности. Слепой Фаэтий или великий Луканус, певец богов и героев, справились бы лутше меня. Увы! Сии злоключения выдались мне, а не Харору, сыну богини Ваннаны. Я же – простой смертный. Что странного в том, что я пал духом?
Не обращай внимания на скверную бумагу – там, где я пребываю, нет и намеку на что-то приличное в сем роде. О, нет – я не в камере смертников. Даже отнюдь – от эшафоту я теперь несколько подалее, нежли прежде. Хотя отдаление это сугубо географическое. Решительно во всякую минуту меня могут схватить, и тогда…
Начну по порядку.
Едва только в столице прознали об моем заключении, как дом мой сделался местом паломничества. Я вошел в моду, и многия дамы, великосветския, светския и полусветския, устремились ко мне.
Моя спальня полна цветами и благоухает, как бы дворцовая оранжерея. Ежечасно я позирую какому-либо живописцу, всякий из которых норовит писать меня в моей постели и отчего-то в кандалах, хотя я от них и избавлен.
Кривобокая Азель то и дело принимает посылки с деликатесными кушаньями и фруктами, каковое количество употребить я не в силах. В сей напасти зело помогают мне мои сторожа. В казармах своих оные довольствуются кашею, а на моих же хлебах все как один сделались страстными почитателями трюфелей, артишоков и фаршированных кукумберов.
Что до моих посетительниц, то каждая жаждет разузнать о подробностях моих сношений с лже-княгиней Траяной, и ни одна не верит, что все это вздор.
Четырнадцать дам собственноручно вышили мне по повязке на глаза, каковые одевают приговоренному в страшную минуту. Что делать мне с ними? Откуда возьму я столько глаз? Головы можно лишиться разве что единожды…
Баронесса дю Ш* поступила еще необыкновеннее. Явившись ко мне в сопровождении двух своих подруг, нимало их присутствием не смущаясь, оная баронесса буквально силою подчинила меня своим страстным желаниям. После чего на прощание так мне сказала:
– Любезный Гастон! Обещаюсь вам при свидетельницах, что по свершении над вами приговора я выкуплю у палача некую часть вашего тела, каковую при четвертовании у мущин отделяют. За сим я сложу сей предмет в золощеный ларец и, гораздо его набальзамировав, помещу в нарочитый мавзолей с крышкою из вастрийского хрусталя.
С тем она, страстно вздыхая, удалилась заказывать траурный наряд. Мне же, в виде своеобычного утешения, преподнесла она нарядное порт-фолио под заглавием «Уйди достойно, или Последний смертника туалет». От скуки проглядел я сие издание. И что же? Все вздор – три четверти оного посвящено женским прическам на примерах знатных заговорщиц последних полутораста лет. Для мущин даны одни лишь дурацкия сорочки времен регентства. В таковой нелепой сорочке я не выйду на люди, даже если мне посулят помилование.
В довершении сих несчастий у меня разболелись зубы. Стоит ли говорить, что афронт сей навряд ли мое положение украсил. В исступлении глотал я всякое снадобье, мечтая о скорейшей казни, как бы о средстве супротив зубной боли самом действенном. Даже суровые стражники мои прониклись ко мне сочувствием, предлагая куриозные методы, как-то: привязывания к щеке сырой говядины и проч.
Когда же стенания мои сделались непрерывны, Мартос, безчувственный мой слуга, наконец снизошол отправиться за лекарем. Быв в отсутствии довольно долго, он явился с нарочито хитрой рожею и возвестил:
– Наилутший зубной лекарь Исайер Гольдштиф со своею дочерью и помощницей Розою!
Наличие у зубодера дочери-ассистентки нимало меня не удивило. Тут в столице многие из дочерей панагаановых помогают отцам, не снимая-таки на людях покрывал своих. Среди них (по слухам!) пречасто бывают хорошенькия, правда, излишняя учоность их портит.
Тут они оба вошли. Обое были одеты сообразно своей традиции и званию: дочь – в покрывале и простом длинном платье, а сам лекарь – в просторной мантии, островерхой шляпе, зело смешной, и в круглых синих очках.
Приглядевшись повнимательнее, узрел я нечто такое, от чего едва не вскрикнул, а именно – на лице у Гольдштифа была родинка, необъяснимым образом мне знакомая.
Убедившись, что дверь за ними плотно закрыта, дочь лекаря приблизилась и заговорила… голосом сестры моей, Эмилии!
– Щастлива была моя мысль нарядиться лекарями! Зная ваши характеры, я смело предположила, что вы, верно, хвораете или захворать не замедлите!
При сих словах я едва не расплакался, несмотря на колкое их содержание. Зубодер же Гольдштиф снял шляпу свою и очки, отнял от лица пучкообразную бороду и оказался собственною персоной Гансом Дитрихом. Подошед ко мне, он с таким жаром пожал мою руку, что едва оную не расплющил.
Верная собачка моя Милушка, при сем бывшая, на оный машкерад не знала, что и помыслить. На Миловзора она рычала престрашно, а к Эмилии, одновременно с этим, ластилась. Да так умильно, что не преминула от чувств лужу напустить. Эмилия при этом рекла:
– Сия собачка по духу своему более ваша родственница, нежели я! Как можно в вашем бедственном положении бездействовать? Вы невиновны, в сем я уверена. Но хоть бы и были виновны – разве можно предаваться безстыдной лени и ипохондрии, тогда как ущербляется честь ваших сродников? Лежит здесь, словно бы сурок в норе, а тем временем щастие мое разрушилось!