Елена Грозовская – Стыд (страница 3)
– Я богатая старуха, – говорит она о себе.
Всё самое интересное в городе происходит в доме мадам Сабль. Кажется, и птицы в её саду поют звонче и громче, и первыми после дождя именно к её дому возвращаются бабочки, стремительные стрекозы, мухи, жуки. На косогоре над черепичной крышей вся земля прорыта норками белых кроликов. Саранча трещит на скошенной поляне, жук-олень гудит, добираясь до гнезда под черепицей, олени, по брюхо укрывшись в посевах, пасутся на поле за садом, и прокладывают нескончаемые тропинки муравьи, чёрные и красные.
Мадам Сабль вышла на мощёную дорожку следом за мной. Она осторожно переступила через муравьиную тропу, пересекающую дорожку и ведущую к большому муравейнику у старой яблони. Кажется, её совсем не беспокоит такое соседство. Она не избавляется от муравьёв, не поливает муравейник кипятком, не разбрызгивает отраву вокруг дома.
Мадам Сабль смотрит в небо и манит кого-то худой, прозрачной рукой.
– Голуби, – объясняет она, – совсем ручные.
Дождь всё шёл. Мелкий, скучный, заливал всходы на полях. Влажная дымка висела над лесом. На пастбищах стояли овцы, совершенно обалдевшие от сочной, как салатные листья, травы, а поодаль паслись коровы, промокшие, почерневшие, располневшие на заливных лугах.
Меня всегда поражала в коровьем стаде одна особенность. Все животные, от быка до новорождённого телёнка, пасутся, повернувшись головами в одном направлении.
Почему? В какую сторону они все смотрят? Что видят? Может, кусочек рая? Как и муравьи. Муравьи, наверное, тоже видят рай. Не сомневаюсь, что все земные твари (кроме людей) посещают и рай и ад по своему усмотрению, в любое время дня и ночи.
Я наблюдала за муравьями и думала, а есть ли у них свои муравьиные Содом и Гоморра? И как они со всем этим разбираются?
Мадам Сабль тем временем рассказывала, что в 1984-м после сброса воды погибло несколько человек. Их разбросало прорывом в разных местах. Двое молодых людей катались в это несчастливое время на водных лыжах, парочка рыбаков удили рыбу и не смогли вовремя догрести до берега, и одна девушка бросилась в воду спасать собачку.
Погибших нашли, но не в один день. Особенно долго искали девушку, больше месяца. Похоронили всех в разных местах, каждого в своем уделе. Но крест над водой у края плотины поставили общий. Так что непосвящённый мог бы подумать, что крест стоит над братской могилой.
Все погибшие испытали ужас умирания в полном одиночестве. Разве только смерть их была мгновенной, без затяжной агонии.
Я представила себе вой сирены над городом, когда Ангелы страшного суда дули в свои трубы, вложенные в руки главного инженера гидроэлектростанции. Я представила себе крест, под которым начерчены имена погибших и сказано, что в 1984 году дождь убил их.
Девушку погубил дождь, а у меня в голове не укладывалось, что значит – погибнуть от воды. Вода, в моём понимании, всегда связана с жизнью. Это нечто живое, дружелюбное, дающее жизнь всему на Земле, это нектар, это манна небесная… Или все они, бедолаги, достигли тех глубинных слоёв, что водой уже не являются?
Мимо по дороге прошла соседка. Она гуляла с собакой и, увидев мадам Сабль через ограду, остановилась и поздоровалась.
Воспользовавшись случаем, я, наконец, ушла. Спину сверлил колючий взгляд соседки.
Я отличаюсь от жителей городка. Я – женщина из большого города. Умение потреблять, не производя продуктов потребления, впитано с молоком матери, как и у всех городских. Мои каблуки стучат по асфальту так же уверенно, как некогда мечи крестоносцев и рыцарей, сражавшихся здесь неподалеку в битве при Пуатье. Я иду одна по улице, и каждый мой шаг по асфальту до миллиметра повторяет предыдущий, и стук каблуков напоминает метроном, отсчитывающий вечность. Мой аромат в шлейфе лёгкого платья напоминает чей-то несбывшийся сон.
Женщины городка смотрят неодобрительно из глубины окон, потому что я иду по улице одна, и аромат цветов сопровождает каждый мой шаг.
Но я вовсе не одна. Дождь следует за мной неотступно. Сегодня дождь другой. Спокойный, без ветра. Иногда налетает широкий, как зонтик, сквозняк и доносит вместе с медовым запахом трав гул плотины.
В церкви зазвонил колокол. Пробил девять раз. Я шла мимо и решила зайти.
Широко, с размаху распахнула дверь, впустив сквозняк. Свечи дрогнули, но не погасли, продолжая клониться за сквозняком. Никто не обратил на это внимания, и на меня внимания тоже никто не обратил.
Я пригляделась. В неярком свете, льющемся сквозь витражи, стоят несколько мужчин. Все они смотрят на Божью Матерь, склонившую к ним голову. Мне сделалось неудобно, будто я нарушила священный обряд. Я, было, попятилась назад, но входная дверь глухо захлопнулась, впустив ещё несколько желающих поговорить с Богоматерью, одну старушку и трёх молодых девушек. Они прошли и встали рядом с мужчинами.
Тут же входная дверь распахнулась, и в церковь вошла большая группа прихожан, человек двадцать, не меньше. Среди них мадам Сабль. Вскоре церковь наполнилась.
Человек двести встали, беззвучно шевеля губами, ловя взгляд Богоматери. Все молящиеся были уверены, что плотина и их дома целы, благодаря Её защите.
От этой догадки мне стало не по себе. Двести жителей, чьи дома стоят у нижней дороги! Двести человек пришли в церковь взглянуть друг на друга в последний раз! Замолить грехи и попросить прощения! Кто знает, может быть, кто-то из них не переживёт этой ночи!
Интересно, если плотину прорвёт именно сейчас, все мы, почившие здесь, вероятно, сразу попадем в рай?
Горит неугасимая лампада, в полумраке по щекам веет холодный воздух церкви, пропитанный резким ароматом лилий – тревожный, спокойный, неподвижный. Все молятся молча, беззвучно шевеля губами!
Прочь отсюда на свежий воздух! Туда, где струи ветра шелестят монетками листвы!
Следом за мной выходит мадам Сабль. Она берёт меня под руку:
– Вы домой, дорогая Анна?
– Да, – вздыхаю я с облегчением, но запах лилий всё ещё тревожит моё воображение, и белые лица прихожан с синими тенями на губах и щеках стоят перед глазами.
– Провóдите старушку? – прозрачные глаза смотрят снизу вверх.
– Конечно, Марион!
– Дождь, кажется, почти закончился? – невесомая рука мадам Сабль ожила на моём согнутом локте, и голова с надеждой повернулась к просвету в облаках.
– Кажется, слабеет.
– Может, к вечеру утихнет?
– Может быть. Говорят, ресторан «Бараж» затопило.
– Опоры залило?
– Наполовину.
– Храни нас, Пресвятая Матерь!
– Храни нас, Пресвятая Матерь! – эхом отозвалась я.
Старушка доверчиво повисла на моей руке. А я почему-то подумала, что мадам Сабль с юности жила с мужем без предлюбовных ласк, которые мы сейчас называем любовью. Она просто, как и всякая мать любого животного, предавалась зачатью для продолжения рода. Но несмотря на то, что жила без любви, дом свой она не покинет, даже если Архангелы протрубят день Страшного суда. Она не уйдёт от своих кур, овец, сада, покойника мужа, похороненного в ста шагах от дома, своего луга, своей веры, своего дождя.
– Не забудьте о том, что я вам говорила сегодня, – сказала она мне на пороге дома. – Оденьтесь потеплее и соберите рюкзак. Будьте готовы!
– А как же вы, Марион?
– Не беспокойтесь за меня. Как, вы говорите, звали жену Ноя? Марион?
По правде говоря, я не знала, как звали жену Ноя и была ли вообще у него жена.
– Да, мадам Сабль. Её звали Марион.
– Со мной ничего не случится. Сегодня приедет сын и заберёт меня к себе.
Я знала, что она говорит так, чтобы успокоить меня. Три недели подряд она готовила комнаты для детей и внуков, но так никто не приехал.
– Дорогая Анна, не переживайте так… мне ни за что не подняться по этой «чёртовой» лестнице. Она слишком крутая для меня. А вы помните, что я вам сказала… Не мешкайте!
– Я понесу вас! Я не оставлю вас здесь одну умирать!
– Что за глупости! Я же сказала, скоро приедет сын!
– Это правда?
– Мы уедем в Ангулем, я уже и вещи собрала. А вам завтра улетать! Не хватало ещё здесь застрять! Идите! Идите, дорогая Анна! Передавайте привет Еве! От
Мы расстались.
До вечера я просидела у окна, наблюдая за вспухшей рекой. В доме мадам Сабль шторы были задернуты, и не горел свет в окнах. Может, и правда, приехал сын и забрал мать в Ангулем?
В половине одиннадцатого я закрыла дом и с чемоданом на колёсиках пошла в направлении виадука.
Дождь почти закончился. Я с облегчением в сердце смотрела на просветы в облаках, в которых уже мигали первые белые звёзды.
На последней спирали лестницы я оглянулась и посмотрела вниз. Сверху как на ладони была видна освещенная прожекторами вздувшаяся плотина и дома у нижней дороги. Свет ни в одном не горел. Всех эвакуировали. Лишь в доме мадам Сабль ярко светились все окна.
– Господи! Неужели она дома!
Дождь прекратился. Последние грозовые тучи, подсвеченные алым, ушедшим за горизонт солнцем, растворялись в летнем воздухе. Светлая июньская ночь раскинула крылья в бездонном небе.