Елена Грозовская – Стыд (страница 5)
– Вот как? – мне неудобно было сразу заводить разговор о деньгах, но учтивый молодой человек это понял.
– Опека назначена на двадцать лет. Так что, ещё два года вы можете не беспокоиться за оплату счетов за воду и электричество.
– Вот как, – повторила я.
– Всё ежемесячно списывается со счета в банке, – продолжал нотариус. – Вы получите бумаги в юридической конторе вместе с ключами и свидетельством о собственности. А завтра зайдёте в банк и откроете счёт. Вы хотите оформить вид на жительство?
– А можно?
– Почему бы и нет? В копеечку встанет, но вполне возможно.
– И сколько это, «встанет в копеечку»?
– Если предоставите дело вашему покорному судье, то обойдётся с оформлением всех документов и доверенности в шесть тысяч евро. Другие конторы возьмут дороже, – ответил нотариус невозмутимо.
– Намного дороже?
– Тысяч десять.
– Ого! А почему мне такие льготы?
– Для своих у нас другие расценки. Сегодня понедельник. На следующей неделе начнём процедуру. Мой секретарь позвонит вам и согласует день встречи для оформления заявления в пятницу, скажем, часов в одиннадцать утра. Вам удобно?
– Удобно! Спасибо, что возитесь со мной, мэтр Моро!
– Не стоит благодарности, мадемуазель Ева.
Моро пропустил меня вперед. У входа он отдал ключи:
– Теперь они ваши.
Мы вышли из дома и направились к машине, стоявшей на обочине:
– Прошу вас, – Моро учтиво открыл пассажирскую дверь.
Впрочем, костюм нотариусу шёл. Он обошёл машину и энергично плюхнулся рядом. От молодого тела шла жаркая волна.
Я откашлялась, отгоняя от себя мысли о его сексуальности, и спросила:
– Вы знали мадам Нинон?
– Видел как-то, когда отец взял меня с собой в контору. Давно, ещё в юности.
– Ваш отец был поверенным мадам?
– Да, мне было тогда всего пятнадцать.
– Жаль, что вы её не запомнили.
– Я очень хорошо её запомнил, – пронзительные синие глаза скользнули по моему лицу, – впрочем, если вас интересует внешность мадам Нинон, то в шато, в столовой, есть её портрет в молодости.
– Но меня интересует не только её внешность!
– Что же ещё?
– Почему мадам оставила наследство мне, внучатой племяннице?
Я, конечно, знала, от мамы и от бабушки, что где-то в Монте Карло (или в Ницце?) у нас осталась родня, сбежавшая за границу после Революции, но всё это казалось скорее выдумкой, чем реальностью. И тут – на тебе! Наследство от двоюродной прабабки Нинон Колло, о которой я слыхом не слыхивала.
– Почему я? Насколько я знаю, мадам была замужем и…
– Супруг, месье Колло, скончался ещё в девяносто девятом.
– Восемнадцать лет назад?
– Совершенно верно. Детей в браке не было, вне брака тоже. Мадам Нинон была единственным ребёнком в семье. Ближайшая родственница, оставшаяся в живых – её младшая кузина, ваша бабушка. Она тоже почила.
– Но моя мама, её двоюродная племянница, ещё жива!
– Я не спрашивал, почему шато наследуете вы, а мадам не говорила. Вероятно, мадам Нинон хотела, чтобы её владение попало в более молодые руки. Она решила по своему усмотрению распорядиться наследством, оттого и оформлена дарственная. Шато
Мадам жила в Испании последние восемнадцать лет и сюда никогда не приезжала.
– А отчего скончался месье Колло?
– Он пропал без вести. Ушёл из дома и не вернулся.
– Из дома? Какого? Моего?
Нотариус кивнул.
– Поэтому мадам Нинон уехала отсюда?
– Вероятнее всего. Его долго искали.
– Не нашли никаких следов?
– Только носовой платок со следами крови. В платок был завернут камень. Вероятно, кто-то хотел избавиться от орудия убийства.
– Вы хотите сказать, что где-то на моей земле нашли окровавленный платок месье Колло?
– Ну да.
– Значит, он пропал где-то неподалёку?
– Мы этого уже никогда не узнаем, мадемуазель.
– Можно просто Ева.
– А меня зовите Анри, – улыбнулся молодой человек.
Разговор состоялся три дня назад. Сегодня четверг, и с понедельника я не была в шато
Я набралась храбрости и вошла в дом со стороны бокового входа. Вход был заслонён брандмауэром и был совершенно незаметен со стороны улицы.
Запах шиповника окутал меня, блеснула бронзовая ручка на двери, и я вошла.
Нижний этаж, цокольный. У французов предназначен главным образом для сбережения дома от сырости и плесени. Дверь ведёт в гостиную через служебное помещение и кухню.
Поднимаюсь по невысокой лестнице в коридор, ведущий в гостиную и в столовую. Все звуки пропали. Ни пения птиц снаружи, ни жужжания газонокосилки, ни шума дороги D10.
D10 – это путь к отступлению. Обычная дорога местного значения. Никогда не бывает пробок. Лишь на мосту у светофора собирается пять-десять машин, и то в час пик. Дорога нежно блестит после дождика, и воздух над ней всегда дрожит.
В доме я одна. Ни души вокруг.
В комнатах пахнет пылью и, вероятно, каким-то моющим средством с ароматом лаванды. Позднее, я догадалась, что это запах средства от моли. Других признаков жизни нет. Ни запаха жаркого или супа из шампиньонов, ни жареной картошки, ни ни вкуса кипячёного белья, ни мяуканья кошки.
Нотариус сказал, что в доме дважды в неделю убирается приходящая прислуга.
Мебель в доме только расчехлили, и идеальной чистоты льняные шторы цвета горчицы спадали высокими колоннами вдоль окон. Обстановка состояла из трёх диванов, обтянутых нежно-мятным репсом, стоявших буквой «пэ» вокруг мраморного камина, двух кофейных столиков и одного журнального посередине. На камине возвышалась разноцветным грибом внушительная лампа в стиле «Тиффани», её близнец-торшер расположился у дивана. На противоположной от камина стене, вероятно, когда-то висела картина. Её след светлым пятном выделялся на светло-лимонных обоях. Потолок в молдингах, лепнине, как и ожидалось от дома эпохи Наполеона III.
В окнах, заслоняя полнеба арками перекрытий, раскинулся виадук – ровесник дома. Раньше по виадуку проходила железная дорога, но в пятидесятые годы из-за нехватки металла в стране железную дорогу в Пуату разобрали. Из моих окон были видны крыши бывшего вокзала и привокзальной гостиницы. Об этом рассказал нотариус, встречавший меня в Пуатье утром в понедельник. Более в этом городке мне ровно ничего не было знакомо. Ни дома, ни улицы, ни деревья, ни люди.
Я прошла на кухню и посмотрела в окно на соседский дом. В нём жила мадам Сабль. Костлявая и крепкая старуха лет восьмидесяти семи. Об этом мне тоже сообщил нотариус.
На улице Вьен было всего два дома: мой и мадам Сабль. За домом с обрыва террасами спускались фруктовые сады, и до самой плотины строений не было – только земли моих новых владений и мадам Сабль.