Елена Грозовская – Мертвецы тоже люди (страница 8)
Ткань мерцала в дневном свете как перламутр.
Я подошла к манекену, не веря своим глазам.
– Откуда у вас эта ткань? Это же объярь! Такую лет двести уже не ткут! – спросила я, изумлённо разглядывая расшитые золотом переливы из муравчатого [12] в драконью зелень [13]. – Всего несколько костюмов в музеях сохранилось!
– Нравится? – заулыбались довольные ятровки. – Ткань Марья достала по случаю. И кроить научила. Сарафанчик-то не простой – косоклинный, старинного кроя: и грудь держит, и талию подчёркивает, и всё, что нужно, прикрывает и открывает.
К сарафану шла тонкая, почти прозрачная, горничная рубаха из белого шёлка, собранная в жемчужные запястья в узких рукавах, богато украшенная по подолу багряной вышивкой.
Таусиный [14] летник из кутни [15], расшитый золотыми нитями в причудливые цветочные узоры, завершал наряд.
Рукава летника, длиной почти до земли, с прорезями на сгибах локтей, были расшиты мелким речным жемчугом, так же, как и высокий бархатный кокошник с ряснами [16] на висках и обнизью [17] на очелье, закрывавшей лоб до бровей. Вуаль спускалась с кокошника до пят. Круглый, пристяжной соболий воротник, застёгнутый на пуговицу с синим яхонтом, лежал на летнике, прикрывая шею и плечи.
Рядом на столике блестели атласные ленты и жемчужные нити для украшения косы, в бархатной коробочке искрились крупные серьги в виде русских золотых маковок.
Я с волнением погладила мех, поднесла к лицу вышитый жемчугом рукав, приложила прохладный шёлк к щеке. Далёкое, как сон, воспоминание мелькнуло и погасло.
Качели… взмывают вверх… весёлые, смеющиеся лица девушек рядом… и облитые серебром плечи витязя совсем близко…
– Волчья неделя! – вдруг брякнула я невпопад.
– Волчья неделя в ноябре, дорогая, а сейчас Пасха.
Живана с интересом смотрела на меня. А со мной творилось что-то странное, необъяснимое.
Отчётливо услышала я странную взволнованную речь, будто кто-то невидимый шептал мне на ухо:
Будто со стороны увидела я тесное купе несущегося вдаль поезда, два тела, переплетённых на белых простынях, страстный шёпот незнакомца…
Я на мгновение закрыла глаза и прислушалась. Далёким отзвуком еле слышно прошелестело:
Не знаю почему, но слёзы навернулись на глазах. Девушки с удивлением смотрели на меня, а я, стряхнув слезинку, рассмеялась сквозь слёзы:
– Вот ведь чудеса! Не поверите, но мне кажется, что я уже надевала этот наряд раньше!
Желя покачала головой:
– Не может быть, Василисушка. Я только вчера закончила жемчужную обнизь на кокошнике. Тебе нравится кокошник?
– Очень!
– Ты наденешь? – Глаза ятровки искрились восхищением, она дрожала от волнения – так ей не терпелось надеть на меня это.
Я поняла, что спорить бесполезно, и позволила делать с собой всё, что они задумали.
С полудня ятровки ссорились из-за моей длинной пшеничной косы. Желя хотела уложить волосы в причёску, а Живана предлагала заплести настоящую русскую косу.
– На смотрины делают причёску! – горячилась младшая ятровка.
– Василиса – девица! А девица должна быть с косой! – не сдавалась Живана.
На том и порешили, и следующие полтора часа мне заплетали косу в четыре руки. Волосы разделили на девяносто прядей и плели, как корзинку, от самого затылка до поясницы в широкую и плотную сетку.
Диво дивное получилось. А когда надели кокошник с жемчужными наклонами и таусиный летник, я и сама остолбенела от сияющей в зеркале красоты. Широкие присборенные рукава и глубокий вырез сарафана из тонкой объяри и кисеи выглядели очень красиво.
Смущало, что в наряде было что-то от варьете. Плечи и прочие прелести, откровенно обнажённые под кисеёй, ни для кого не остались загадкой.
И, кроме того, мною неудержимо хвастались и показывали, как цирковую лошадь. За две недели я побывала в гостях не меньше пятидесяти раз. Тётя не успокоилась, пока не протащила меня по всем родственникам, даже самым дальним, знакомым и их знакомым. Стоит ли говорить, что потом родня пришла с ответным визитом.
– Эт-то наша Ва-асочка! – представляла племянницу тётя, растягивая в улыбке губы и не вполне внятно произнося моё имя, так что слышалось
Тётя не подозревала, что сама придумала мне прозвище. Теперь все знакомые звали меня Вазочкой или… Вазой. Господи, какой ужас! Моя фигура и впрямь напоминала сосуд – узкий посередине, расширяющийся снизу и сверху. В университете, в Цюрихе, за усидчивость и отличную успеваемость кто-то прозвал меня Вайзе – Премудрая. Это прозвище и после учёбы преследовало меня несколько лет, и я думала, что хотя бы здесь, в Тбилиси, избавилась от него, но вышло, что вновь получила с лёгкой тётиной руки его чудовищно искажённую интерпретацию.
Это было ещё не всё. Тётя дала волю воображению и плела обо мне немыслимые небылицы, главным образом о благосостоянии. Я сразу поняла – сопротивление бесполезно, терпела и позволяла тётке врать, что только её душе угодно. Лишь однажды, когда за столом перед дюжиной гостей тётя заявила, что в моём доме все люстры из чистого золота, я поперхнулась кофе и посмотрела на неё с лёгкой укоризной.
Не жизнь, а праздник! Теперь я знала, чем занимались ятровки днём, пока мужья работали.
Сёстры мололи кофе в ручных цилиндрических кофемолках!
Клянусь, этот кофе затмил все эспрессо и ристретто, что я когда-либо пила. Кофейную банку с зелёными зёрнами каждое утро снимали с антресолей на кухне. Банка представляла собой жестяную цилиндрическую ёмкость вместимостью пять литров. В ней, закупоренной каждый раз так плотно, что крышку поддевали консервным ножом, в холщовом мешочке хранили зёрна.
Когда крышка поддавалась и открывалась небольшая щёлочка, комнату наполнял умопомрачительный аромат.
Желя с увлажнёнными от умиления глазами шептала:
– Настоящий… колумбийский! – и все кивали головами, словно она только что прочла молитву.
Секрет приготовления самого вкусного кофе на свете очень прост.
Зелёные зёрна кофе обжаривают в чугунной сковороде, остужают до комнатной температуры и потом часами мелят в ручной кофемолке до невесомой звёздной пыли. Когда помол достигает молекулярного состояния, кофе варят в медных пузатых турках на чугунной сковороде с мелким речным песком. Разливают по кофейным чашкам, обязательно с блюдцами! И не спеша пьют терпкий, ароматный напиток с подругами и родными.
И гадают на кофейной гуще! Собственно, для гадания кофе и варили.
Между этапами в приготовлении кофе ятровки успевали сходить на базар, приготовить завтрак, обед и ужин, накормить детей, встретить гостей, погулять с собакой Чарли, обсудить события в городе и посмотреть, как там дела в лавке.
Сёстры держали текстильную лавку, маленький магазинчик за домом, на набережной. Продавали туристам расписные шёлковые ткани ручной работы с языческими сюжетами и костюмы, сшитые по старинным выкройкам. Дети дежурили у лавки и, если появлялся покупатель, кубарем бежали рассказывать о пришедшем госте.
С кузиной Марьей девушки, кажется, не очень ладили. Во всяком случае, когда она входила в комнату, ятровки замолкали и молча склонялись над чашечками кофе.
– Хотите, я вам погадаю на кофейной гуще? – спросила как-то кузина, войдя в комнату.
– Нет! – хором вскрикнули ятровки. – Не надо, Фрогги! Нам уже Васа гадала.
– Правда, Василиса? Ты умеешь гадать на кофейной гуще? – Сестра проплыла в длинном до пят платье, будто не касаясь ступнями пола, и встала передо мной.
– Разве это сложно? – ухмыльнулась я.
– Сложно, очень сложно! – воскликнула Марья. – Я погадаю тебе!
– Фрогги! – топнула ногой старшая из ятровок Живана. – Я уже гадала Васе!
Надо сказать, что прозвище в доме носила не я одна. Фрогги – странное прозвище для красивой девушки. Лягушка, лягушечка, лягушонок, как ни крути, имя малопривлекательное. Но Марью в доме звали только так. Ятровки рассказали, что прозвище придумал её новый муж. Он первым прозвал кузину
Ну да ладно, Марья против не была, а муж обеспечивал ей радостное существование – подарки сыпались как из рога изобилия на зависть подругам.
Мужчины все таковы. Думают, если завалят жену платьями, шмотками, драгоценностями, позволят ходить по магазинам, спа-салонам, ночным клубам, знакомиться с кем угодно, то она должна по гроб жизни быть обязана ему за такую радость.
Но сестра не была глупа и не любила прожигать жизнь. Свободное время она посвящала не спа-салонам, не парикмахерским, не магазинам, не вечеринкам, а… рыбалке.
Поначалу такое увлечение показалось мне странным. Я знала сестру с детства, хотя росли мы в разных семьях. Но страсти к рыбалке до замужества я в ней не замечала. Марья всегда отличалась скрытностью, даже замкнутостью, и, несмотря на близкое родство, в детстве мы общались нечасто.