Елена Грозовская – Мертвецы тоже люди (страница 7)
Наш дом, каменный, старинный, времён Николая I, сбережённый временем, главным образом благодаря высокому своду подвала, защищавшему первый этаж от сырости и плесени, стоял на всхолмлении в Старом городе у подножия Нарикалу близко к набережной, скрытый от любопытных глаз раскидистым платаном. Тётя называла платан
Как только я сошла с лодки, окинула взглядом зелёные в нежной апрельской свежести холмы, стало так легко и спокойно на сердце, словно и не было долгих девяти лет отсутствия. Больше всего на свете я люблю вид на зелёное предгорье и шум берёзовой рощи. Лишь они вызывают в моём сердце отраду, зажигают свет, который я вспоминаю и питаюсь им многие годы, даже если не вижу гор и рощ вовсе. Ключница Индра рассказывала, что если бы не было на земле берёз, то и жизни бы не было. Сколько берёз срубят, столько и народу умрёт в году. В апреле, когда бурно зеленится лес, текут в земле берёзовые соки – созревает дёготь и пробуждает жизнь, наполняя весенние ручьи. Так рассказывала Индра. Я ей верю.
Удивительно, как мало изменилась наша улица. После ливня, омывшего её кривую и изогнутую старую спину, улица очистилась, умылась потоками, унесшими вниз к реке мелкий мусор, окурки, нечистоты собак, кошек и людей, заблестела нарядно в золотых, солнечных лучах мокрой брусчаткой с несеянной, наивной травкой у бордюров, заулыбалась кривой расщелиной беззубого каменного рта и, о чудо, прозрела!
Ничего не изменилось. Всё так же торговал фруктами на углу сосед дядя Леван, и щекотало ноздри от запаха горячего лаваша из лавки напротив. В соседнем доме так и не сделали ремонт: опоры нависшего над улицей балкона по-прежнему стоят криво, и розовое детское одеяльце висит на перилах, как и много лет назад.
В парикмахерской на углу, в мутной витрине, как и прежде, висела знакомая с детства фотография мужчины со странной причёской.
На первом этаже местной конторки за распахнутым настежь окном стояла та же колченогая, рассохшаяся мебель, и постаревшая секретарша с упорством тутового шелкопряда, быстро перебирая лакированными ноготками, вязала детский свитерок, а седой бухгалтер в сатиновых нарукавниках склонился над тетрадью прихода-расхода, будто писал труд всей жизни.
Всё так же юркие стрижи селились в норках на холме, и вагончики фуникулёра путешествовали к крепости вверх и обратно. Над ними влюблённая пара орлов кружила в небе, высматривая полёвок среди корней девясила и пырея, и чудесный свет струился в дымке над горами. Одна из гор напоминает легендарную Каф, такую же хризолитово-зелёную и покатую, гладкую, будто отшлифованную гигантскими руками, с жерлами тёмных пещер у самого подножия.
Каминную трубу дома по-прежнему сторожил ворон и грел на оголовке холодные от дождя крылья. Он небрежно посмотрел на меня, протяжно и хрипло каркнул и принялся чистить смоляное крыло. В гортанном птичьем звуке звучала неразгаданность, не подвластная человеческому уху, а стайка воробьёв на дороге мгновенно снялась с места и скрылась в листве.
На развалинах крепости, давно ушедшей в мир забвения и чёрных крестов, старые, мёртвые камни выплеснули ковры ярких цветов, утверждая бессмертие жизни, и шелестел сухими соломинками прошлогодней травы продувной косогор.
Я глубоко вдохнула запах гор и посмотрела наверх, в полукруглое мутное оконце на чердаке, похожее на икону староверцев.
Оглянулась на Куру… и вновь почудился мне тихий зов из глубин. Сквозняк коснулся щеки, и гнилой, придонный запах тины прервал дыхание.
С треском, наотмашь, распахнулось оконце наверху, заплескались готовые улететь кружевные занавески. Совсем близко, из-за угла раздался тихий свист, и ветер донёс грустную мелодию
В узком переулке было безлюдно, а между тем я отчётливо слышала слова:
Холодный ужас заполнил грудь. Я представила, как погружаюсь в чёрную мглу: водяные призраки тянут за ноги на дно, к стылой яри, и русалки с острыми скулами, отплевываясь от длинных волос и взвывая ведьминские, порочные песни, кружат рядом, срывая с меня одежду. Я увидела лёгкую ткань платья, которая, переливаясь и широко распластавшись в слоях реки, опускается на дно. Следом, рассекая воду, падает кинжал, и следы крови на нём растворяются и тают в воде…
В животе похолодело, но разумный голос с поверхности произнёс просто и уверенно:
Голос привёл меня в чувство. Я справилась со страхом и вымученно улыбнулась. Тётя Макоша потянула за руку через палисадник, к двери под козырьком:
– Идём в дом, Васа. Что-то ты бледна с дороги…
– Почему так пахнет аиром, тётя?
– Чудесно, правда? Мы испекли яблочную шарлотку для тебя и добавили к яблокам немного корицы и аира. Очень редкая пряность, на вес золота! Знакомый из Турции привёз…
Жизнь шла своим чередом. Весна завладела городом, апрель подходил к середине, солнечные дни бежали один за другим. Старый дом жил полно, не замечая преклонных лет.
Большая гостиная в пять полукруглых высоких окон, закрытых кисейными занавесками и тяжёлыми плюшевыми шторами светло-горчичного оттенка, была для меня самым уютным местом в доме.
Над мраморной каминной полкой висела копия Сезанна в золочёной раме. Знаменитый красно-жёлтый натюрморт с яблоками, несколько больше музейного оригинала, притягивал взгляд. Я любила рассматривать наивные, словно детские, нечёткие линии, будто бы не прорисованные до конца контуры и тени. Мне в детстве казалось, что картину нарисовал не великий мастер, а ребёнок, и что сама я смогу с лёгкостью нарисовать так же.
Картина была самым ярким пятном в комнате. Рассеянный дневной свет добавлял недостающих оттенков приглушённому, бежевому убранству гостиной.
За бархатными шторами между двух мраморных колонн, подпиравших высокие лепные потолки, журчал фонтанчик. Если сесть на диван в алькове, то из гостиной за занавесом никто тебя не увидит, даже из-за распахнутых настежь дверей в столовую.
Надо признать, стараниями тёти Макоши дом выглядел превосходно. Каждый день в парадной столовой натирали воском большой палисандровый стол, стелили ослепительно-белые, тугие крахмальные скатерти, готовились к встрече друзей. Было видно, что главная в доме – женщина. Тётя не принимала важных решений без дяди Хорса, но он, как настоящий мужчина, доверил управление хозяйством супруге и не вмешивался в её дела. Она руководила буквально всем: от найма прислуги и ремонта крыши до выбора картин и сбора букетов. Поэтому дом хоть и выглядел немного старомодным, но являл характер хозяев в каждом предмете.
Старинные расписные потолки, светлые мягкие обои, плюшевые диваны, натёртые до блеска паркетные полы и радушная хозяйка тётя Макоша притягивали к себе как магнит всякого вошедшего в дом. Невольно хотелось соответствовать этой слегка потрепанной, пыльной, но торжественной красоте и нарядиться, и улыбнуться, и сказать что-нибудь приятное.
Родня принимала меня, как царицу. Ятровки – Желя и Живана, ничего не давали делать, даже кофейную чашку за собой убрать, носились как с писаной торбой. Они развлекали меня, играли и пели любимые песни, заплетали косы, укладывали волосы в высокие вечерние причёски, как куклу одевали в нарядные платья, сурьмили глаза и чернили брови.
– Расскажи то… расскажи сё… – просили они.
Но я предпочитала молчать. Не то чтобы рассказать было не о чем, я просто разучилась. Когда живёшь одна, без друзей, рассказы теряют смысл.
Сёстры ждали от меня правдивых, но чудесных историй о великолепных балах, которые я непременно должна была давать своим землякам-островитянам, о жизни, полной веселья и торжества. Если бы я рассказала им правду, что остров почти необитаем, что, кроме двух десятков учёных и специалистов, существенно старше меня, никого на острове нет – сёстры бы мне не поверили. Врать мне не хотелось, и я отмалчивалась.
Я осознавала, что для своего юного возраста слишком серьёзна, но одиночество – учитель, не знающий пощады. Среди веселья и ликования – я всегда одна. Одиночество мне не в тягость, потому что… Потому что… Впрочем, об этом позже.
В первый же вечер ятровки чуть не поссорились из-за меня. В честь приезда племянницы тётя с дядей готовились к празднику и ждали гостей к ужину. В особых случаях у женщин в семье было заведено наряжаться в русские национальные костюмы. Обычаю бог весть знает сколько лет, поэтому моё вялое возражение встретило мощный отпор.
Желя заявила, что специально к моему приезду сшила распрекрасный летник, украшенный речным жемчугом, что на одни только наручи и нарукавники из органзы и бархата, шитые бисером, ушло месяц работы.
– Мы тебе покажем! Это чудо, а не наряд! Ты не сможешь отказаться! Пойдём скорее на второй этаж, в мастерскую!
Я посмеивалась про себя над наивными родственницами. Уж кого-кого, а меня дорогими шмотками не удивишь.
Но я была не права.
Живана торжествующе улыбнулась и распахнула занавес гардеробной. На высоком манекене переливался всеми оттенками изумрудного сарафан из шёлковой объяри [11].