Елена Гром – Наследник моего мужа (страница 31)

Глава 36

Я на корабле. Плыву по-черному, черному морю. На сером небе огромные тучи и они пугают. Я не пытаюсь управлять судном, я недвижима и не могу пошевелить руками. Я просто плыву, все дальше, все быстрее, пока корабль не начинает кренить, пока я не падаю в бездну. Кричу, но меня никто не слышит. Меня никто не спасет. Вода ледяная поглощает меня мгновенно, лишает возможности дышать, думать. Я теряю сознание, я тону. Умираю. Но сквозь страх, боль, усталость пробивается голос. Тонкий. Жалобный. Как плач котенка. Одно слово «мама» и я открываю глаза, вспоминая что у меня есть дочь. Что мне нельзя сдаваться. Мне нельзя идти на дно. Занемевшие руки сдирают веревки, которыми было обвязано тело. Я отталкиваюсь от деревянного судна, что тут же обращается в пыль. Я толкаюсь руками, гребу сквозь воду, смотрю только вверх, туда, где граница света и тьмы. И буквально глотаю воздух, как жадно глотает воду уставший путник.

Вокруг свет, лица врачей в масках, а где-то крик Миры.

— Мама! Мама! Не бросай меня. Не уходи.

— Систолическое давление в норме, — слышу голоса врачей и почти улыбаюсь. Плачу, чувствуя адскую боль во всем теле. А затем вибрацию голоса врача рядом. — Клиническая смерть две минуты, Нина Леонидовна. Не пугайте нас так больше. А то за вами бы отправились.

Он намекает на Бориса, его гнев, а мне плевать. Главное, что Мира несмотря ни на что хотела, чтобы я выжила. Простила меня. Любит меня. Что такое страх смерти перед любовью одной маленькой девочки. Дочки.

В больнице я провела еще неделю. Все это время Борис был рядом, но не подходил. Стоял за огромным окном, смотрел, но не никогда не разговаривал. Словно обдумывая что-то. Зато Мира рассказала все, ревела белугой, ненавидела отца за его приказ убить Ярослава. А я не знала, что ей говорить. Не знала, как на это реагировать. Он спас Миру. Он рисковал ради нее жизнью и смерти не заслужил, но останься он в живых я бы вряд ли была рада его присутствию в нашей жизни. Так что может все к лучшему? Но мое мнение здесь не в счет. Мире было плохо. Откровенно она теряла силы из-за своего горя. Она всем сердцем любила этого уродца, а теперь его нет. В итоге она стала отказываться есть, лечиться. Как преодолеть ее истерики без каких-либо силовых мер становилось непонятно.

— Нужно вернуться домой, — впервые за неделю заговорил Борис. Никогда не видела его таким бледным. Но внутри меня не было жалости. Сейчас мне стало казаться, что я никогда не знала его. Что он мне чужой. И все его беды, только потому что он слишком много на себя взял. Как и я. Как и я. — Мире там станет легче. И мы спокойно подготовимся к ее операции.

Мне много хотелось сказать, но я только кивнула. Я не знаю больше как себя вести с этим мужчиной. Как жить с ним. Как заставить себя ложиться с ним в постель.

Изменится ли что-то, если он извинится. Скажет, что впервые в жизни был не прав. Только Борис никогда не признается в этом. Скорее всего меня виноватой и выставит.

— Вам надо было меня подождать.

— Подождать, пока нас прибьет мраморной плитой ты хотел сказать, — зачем. Зачем вообще вступать в диалог? Это выведет меня на эмоции. Заставит сказать то, о чем я потом буду жалеть. Или не буду. Отпусти нас. Два слова. Но сказать их, как пройти по раскалённым углям.

— Я сделаю все, чтобы подобного больше не произошло, — вдруг говорит Борис, а мне хочется в него кинуть чем-нибудь. Потяжелее.

— Да уж. Думаю, еще одного сына тебе вряд ли смогут подсунуть.

— Те, кто сделал липовые тесты поплатятся за это.

— Разумеется, а как будешь платить за это ты? Или правило бумеранга — оно не для всех.

Он замолкает, смотрит внимательно, рассматривая мое лицо, делает шаг, другой, ставит руку на кровать, наклоняясь и приближая свои губы к моим. Чувствую мятное дыхание, привычный запах древесного парфюма. Ощущаю, как внутренности сворачиваются узлом от страха.

— Что ты от меня хочешь?

Простой вопрос. Возможно если я скажу правду, жить станет легче?

— Избавься от завода. Перестань делать нас мишенью.

— Я не могу. Я не для того….

— Тогда отпусти нас.

Больно. Чертовски больно было это сказать, но после того как воробьи вылетели их уже не поймаешь. Теперь он знает, что я больше не хочу с ним жить. Его любить. Даже его губы больше не вызывают во мне желаний.

При этом я вижу того же шикарного мужчину, что однажды спас меня, покорил. Не будь этой бледности, я бы никогда не подумала, что он о чем-то переживает.

Он смотрит, заглядывает в душу, опаляя взглядом черных глаз, всегда засасывающих меня в свою тьму. Словно ждет, что я крикну, что пошутила, что передумала.

— Моей ошибкой была женитьба на тебе, встреча с тобой. Но и без тебя я жить не собираюсь. Я обеспечу вас безопасностью, вы никогда больше не пострадаете, но нет, Нина. Ты от меня не уйдешь.

Он наклоняется ниже, хочет поцеловать, но я отворачиваю лицо. Но отказ для Бориса никогда не имел значения. Он не спрашивает. Он берет.

Его пальцы жестко захватывают щеки, его сухие губы касаются моих. В этом нет любви, ласки, страсти, лишь доказательство, что я принадлежу ему.

— Тебе помогут собраться. Мы едем домой.

Домой. Туда, где не будет покоя.

Глава 37

Меня выписали через сутки. Врач, конечно, рекомендовал мне полежать еще немного, но разве можно спорить с Борисом? Мира все время была со мной, на отца почти не смотрела. Даже, когда он предложил ей помощь, чтобы она села в вертолет, она отказалась. Сама залезла, напрягая ослабленные конечности, и села рядом со мной на каталке. Я тоже не смотрела на Бориса. Мне хотелось подумать, понять, а что, собственно, творится в моей жизни. Одно я понимаю точно, дергаться до операции Миры точно не стоит. Да и понять, как буду жить после, точно нужно. В какой-то момент приходит понимание, что я даже не получила образование. Все, что у меня есть, принадлежит Борису. А я сама лишь пустое место. Я так занялась дочерью после ее рождения, что ушла в академ и непонятно, когда смогу вернуться. И смогу ли вообще. Это в Усть-Горске меня в спектакли брали без каких-либо проблем, а кем я стану в большом городе?

В этот момент я возненавидела Бориса еще больше. Он не просто заполнил мою жизнь собой, он забрал мечту, которую я когда-то лелеяла. Все, что я теперь могу, это как сука биться с ним за алименты для Миры. Но я не смогу так. Не смогу пользоваться тем, что мне никогда не принадлежало. Из этого следует только один вывод. Этот дом, что вскоре должен появиться на горизонте, навсегда останется тюрьмой для меня и Миры. Безусловно самой красивой тюрьмой, но такой бездушной.

Вертолет садится еще засветло. Меня доставляют до крыльца, где нас ждет брат Бориса. Джеймсон Родригес. Мы виделись с ним, когда были в Америке в, так называемом, свадебном путешествии. Он сразу произвел самое положительное впечатление. Между ним и Борисом было много общего, они оба прошли войну. И именно Джонсон пролил свет на прошлое названого брата. При этом он умел улыбаться и шутить в отличие от Бориса. Он был единственным свидетелем на нашей короткой церемонии.

— Нина, — он берет мою руку и целует, внимательно заглядывая в глаза. Уже тогда он спрашивал меня, уверена ли я, что хочу быть с Борисом. Что потяну такого человека. Надеюсь, теперь он понимает, что уже тогда выбора у меня было немного.

— Джеймсон. Я так понимаю, мы живы благодаря вам.

— Я помог совсем немного, — говорит он на английском, и я с натяжкой, но улыбаюсь. Мира смотрит на незнакомца исподлобья. Сейчас ее вряд ли может порадовать что-то помимо счастливого воскрешения Ярослава. Но в этом мире не все сказки заканчиваются хорошо.

Мы проходим в дом, и вдруг Мира громко кричит, буквально заполняет пространство визгом и выпускает мою руку. Я поднимаюсь сквозь боль в животе и в шоке смотрю на то, как она буквально врезается в Ярослава, который тут же обнимает ее. Я резко смотрю на Бориса. Который уже срывается с места, но перед ним вырастает Джеймсон.

— Пойдём поговорим.

— Не о чем тут разговорить. Я сказал убить его!

— А я тебе не подчиняюсь.

— Он сдохнет. Так или иначе, — шипит Борис и идет к детям. Отрывает Миру от мальчика и, несмотря на ее крики и проклятия, буквально оттаскивает. — Киньте его в подвал.

Я глотаю слезы, пока люди Бориса ведут мальчишку в сторону подвала. Перевожу взгляд на Бориса, который относит Миру наверх, а потом на Джеймсон. Он сам поднимает меня на руки и несет в сторону спальни.

— Он убьет мальчика, — говорит он, не глядя на меня. При этом понижает голос настолько, что его почти неслышно. И я понимаю, он не хочет, чтобы нас подслушали.

— Тогда он навсегда потеряет Миру. Может быть, вам забрать его? Воспитать как сына?

— Вы знаете специфику моей работы. Тем более однажды он все равно вернется, и тогда Миру потеряете и вы.

— Не понимаю.

— Разве? Для Ярослава перестанете существовать вы. Останется только Мира. И однажды он придет за ней. И если вы попробуете помешать, не пожалеет вас. Этот мальчик глубоко покалеченный. Ему нужна семья. Хотя бы осознание, что она есть.

— Но как я могу это исправить? Я не могу уговорить Бориса. Мальчик ему никто.

— Он очень злится, именно потому что он ему никто. Значит нужно скормить ему прекрасную ложь.

— Но как?! Он знает…