Елена Григорьева – Под городом, во тьме (страница 8)

Тем не менее на учебных курсах – в общеобразовательном классе на средних уровнях Города – и такой внешности хватило Нут, чтобы попасть в ряды прокажённых. Её обзывали черномазой (и это ещё мягко сказано), дёргали за косу, а порой и колотили, играли в волейбол её персональным планшетом, гоняли с хороших парт ближе к соц-проектору, – в общем, творили всё, что творят дети, нашедшие себе объект издевательств. И Нут вынужденно терпела, потому что была маленькой, слабой, застенчивой и не могла постоять за себя. Она старался забиться в самый дальний угол класса и не делать лишних движений, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Как внимания одноклассников, так и учителей в виде похвалы за учёбу.

И если Нут поначалу удавалось как-то балансировать на тонкой грани между оценками «удовлетворительно» и «неуд», то дальше, по мере взросления, ей стало на всё наплевать. Зачем париться, если после учёбы тебя тоже ждёт унижение? Так что Нут завалила экзамены и вылетела с начальных курсов. И это стало для неё облегчением. Больше не надо было ходить на ежедневные пытки и смотреть в глумливые лица сверстников. Нут слегка успокоилась и все дни напролёт сидела в своей комнатке за электронной книгой и играми.

Вот только такой расклад не устраивал её родителей. Люди стареют, а Город не платит пенсию иждивенцам. Пусть даже сейчас у их семьи деньги есть. Как ни странно, но Мойра получала хорошее жалование, уже много лет занимая должность младшего технобиолога в крупной городской лаборатории. А отец зарабатывал и того лучше в конструкторском бюро. Но вот дальше так было нельзя. Нут ведь надо и потом как-то жить. Не отправлять же её на биржу труда, чтобы она стала каким-нибудь мойщиком окон или уборщицей, променяв достойную жизнь на тяжёлый, унизительный труд? Так что её родители всё-таки продолжали откладывать деньги ей на учёбу, надеясь, что однажды она снова встанет на правильный путь. Только нужно было как-то вернуть ей интерес к учёбе. И делать это, конечно же, надо не с оголтелым фанатизмом, а как-то легко, ненавязчиво. Ведь, в конце концов, родители Нут очень её любили и не собирались дальше мучить.

И вот в один прекрасный день выяснилось, что мама Нут до сих пор как-то умудрялась поддерживать связь со своей дальней родственницей: троюродный сестрой по имени Ноа. Эту женщину природа не наградила таким ярким фенотипом, что при нынешних условиях в Городе было совсем не плохо. Поэтому Ноа в жизни преуспела гораздо больше и смогла переехать на пару уровней выше. У неё был прекрасный муж, работавшие где-то в администрации, а ещё молодой сын на три с половиной года старше Нут. Ему было восемнадцать, и он делал большие успехи на пути к блестящей карьере.

Вот в голову двум женщинам и пришло, что замкнутой Нут, до смерти запуганной школой, пойдёт на пользу общение с её более удачливым родственником. Конечно, разница в возрасте, да и в городских уровнях, налагала ограничения на тесноту их возможной дружбы. Но, слава Совету, аэроавтобусы и аэрорельсы в Городе были пока бесплатными, и до определённого уровня ими можно было свободно пользоваться. Да и о разнице в возрасте можно было не беспокоиться. На счёт этого у Ноа имелись некоторые наблюдения.

Так что в один из общественных выходных семью Нут «ни с того ни сего» пригласили на пышный семейный ужин, и Мойра, а также её тихий, во всём покорный супруг, взяли подмышку Нут, вызвали аэротакси и отправились, фактически, на экскурсию на верхние уровни Города, миновав переплетения множества аэротруб и аэротрасс.

Ужин – это ещё мягко сказано. Нут с родителями попала на подлинное светское торжество, устроенное в огромном зале не менее огромной квартиры с огромными панорамными окнами. Нут не бывала в таких никогда, и её родители тоже. И хоть девушку поразила роскошь: все эти зеркальные, матовые и покрытые позолотой поверхности, пышные драпировки и даже композиции из живых цветов, – но вообще-то, ей было не по себе, насильно посаженной в этот замшелый заповедник «достойнейших», среди важных людей, разодетых в полихромные ткани и надушенных раритетным парфюмом. И как кто-то вообще мог додуматься пригласить забитого, нервного подростка-интроверта на этакое пышной сборище? Плюс ко всему у Нут, не знавшей истинной цели их визита, сложилось впечатление, что её скромную семью пригласили сюда отнюдь не из родственных чувств, а из злорадного бахвальства. Мол посмотрите, какие мы успешные и богатые, посмотрите на наш крутой дом и на то, как мы потчуем натуральными деликатесами наших бедных приживал.

Нут краснела и беднела, уткнувшись взглядом в узор роскошной бархатной скатерти. Она ведь не знала, что у её матери с тётей был совершенно другой план. Возможно, даже не только по отношению к Нут, но и к остальным представителям здешней молодёжи. Последних за столом, между упрочим, было немало, но, к счастью, это оказались одни мальчишки. Они быстро нашли общий язык, не донимая несчастную Нут. А ей предстояло высидеть ещё добрые пару часов, зажатой между болезненно потирающей висок матерью и потеющим от смущенья отцом, пока наконец не будет съеден весь десерт, выпит чай, и его семья, свято чтящая нормы приличий, не раскланяется в благодарностях.

Натаниэль Левенштейн занимал место фактически во главе стола, по правлю руку от своего отца и по левую от сидящей с торца Ноа. Похоже, она таким образом демонстрировала гостям, кто в их доме основной предмет гордости и всех возвышенных чаяний. Стройный, высокий, крепкий, широкоплечий парень. Цветом кожи, пожалуй, он мог бы поспорить с Мойрой, хотя глаза его всё-таки были не такими чёрными, а волосы не так буйно вились. И при этом его собственная мать ничем не отличалась от других женщин за столом: сухонькая, светлокожая, с каштановыми (может, крашеными) волосами. Тут, видно, была замешана сложная игра генов, о которой Нут мельком знала из начального курса биологии.

Весь вечер Натаниэль помогал своей матери в обращении с официантами. Он держался абсолютно уверенно, делал исключительно точные жесты, абсолютно удачно выбирал момент, когда и что нужно подавать к столу. И вообще, он держался так, словно был здесь настоящим хозяином, совершенно затмив своего отца. Тот, кончено, тоже поглядывал, чтобы у гостей, например, не пустели бокалы с вином, но делал он это как-то нехотя, вяло, легко уступая первенство своему безупречному сыну. И тот не ударял в грязь лицом. В нужный момент он вставал, поднимая очередной тост (и смотрелся при этом нисколько не глупо несмотря на свою юность). А изредка – возможно, всего пару раз за вечер – его повелительный взгляд задерживался на Нут, как-то пристально её изучая.

И та вспыхивала, уткнувшись взглядом в тарелку из безумно дорогого фарфора и стараясь об этом не думать: уверяя себя, что ей просто показалось. Однако, когда подали десерт, и у официантов совсем не осталось других забот, кроме как наполнять чашки гостей натуральным, очень ароматным и страшно дорогим чаем, Натаниэль вдруг поднялся с места, шепнув что-то своей матери, и скрылся из поля зрения, стремительно обойдя по кругу огромный праздничный стол. А через миг на плечо Нут легла его твёрдая, но вместе с тем необъяснимо деликатная рука. Он наклонился к девушке, шепнув:

– Думаю, Нут Эльмахди, ты уже удовлетворила свой скромный аппетит. Хватит мучиться. Пойдём-ка со мной!

Сделав в сторону Мойры короткий многозначный кивок, преисполненный не то вежливости, не то некоего тайного смысла, Натаниэль слегка сжал плечо Нут. Она посмотрела на мать, и та ей кивнула с улыбкой. Тогда Нут на ватных ногах встала из-за стола и засеменила вслед за парнем вглубь огромной квартиры. Вскоре они оказались в неожиданно строго, но очень стильно обставленной комнате.

Стены здесь были обшиты панелями из имитационного дерева: светло-серыми, но не без изыска, с едва уловимым узором виде сложной геометрической вязи. Мебель – чёрная, из эко-винила, с еле заметным тиснением, имитирующим эпителий какого-то давно вымершего животного. Огромное окно, как и в зале, простиралось от пола до потолка, задёрнутое плотной шторой на кольцах под дерево. Справа стоял стол: тоже чёрный с текстурой под дерево, со слотом выдвижного дисплея персонального терминала. Стену над ним расчертили едва заметные люки: кажется, створки шкафов. Напротив была дверь, очевидно, ведущая в спальню, а может, в персональный санузел. А вся торцевая стена с раздвижной входной дверью в арке представляла собой шкаф-купе. Никаких зеркал, никаких сувениров, вообще ничегошеньки лишнего не торчало на виду. Всё вокруг было строго прибрано и надраено до стерильного блеска.

Натаниэль предложил Нут садиться на огромный кожаный диван, а сам устроился в крутящемся кресле напротив.

– Ну что ж… Меня, как ты уже поняла, зовут Натаниэль, можно просто Натан или Нейтан, – повелительным тоном сказал он, протянув смущённой Нут руку и слегка сдавив её кисть в коротком рукопожатии. – А у тебя интересное имя. Древняя мифология… Богиня неба, пожирающая звёзды с луной, заключающая в себе тысячи душ, поднимающая их на небо…

Натаниэль ухмыльнулся, и Нут опять покраснела, её смуглые щёки запылали бронзой. Натан слегка поднял брови, откинув назад голову и одарив девушку снисходительной улыбкой.